Русская поэзия | Странная сказка

 
Странная сказка
Рояль   Игорь  Жданов
"Коснётся крылом в одночасье..."   Евгений  Чепурных
"Так знай: я призрак во плоти..."   Денис  Новиков
"Нам легко потеряться, скучая о прошлом..."   Ирина  Макарова
"В траве дремал кузнечик..."   Виктория  Измайлова
"Вечер тянет тени вдоль села"   Юрий  Лощиц
"Район знакомый в окне дрожит: ни отвернуться, ни насмотреться..."   Виктория  Измайлова
"Так ангел с отмороженным крылом..."   Сергей  Слепухин
"Сквозь пальто..."   Владимир  Урусов
Ветер   Михаил  Анищенко
"Когда человек разлетается в клочья..."   Евгений  Чепурных
Под землёй   Михаил  Квадратов
Недетские игры   Андрей  Баранов
"Возвращайся в мой сад из кирпичных чужих трущоб"   Валерий  Прокошин
"Высоко-высоко потолок..."   Сергей  Слепухин
"В том краю, где под сводами гулкими..."   Светлана  Максимова
Воспоминание о Чёрной дыре   Евгений  Чепурных
"Старик у ивовых кустов..."   Алексей  Ахматов
Пустая телега уже позади   Иван  Жданов
"этой ночью воздух обесточен..."   Михаил  Квадратов
"Где червь прокладывает кабель ..."   Алексей  Ахматов
"Утром вербы срезать ветку..."   Светлана  Кекова
Ангелы   Владислав  Артёмов
Хозяйка   Александр  Башлачёв
Лешие   Дмитрий  Фролов
"Ночь. В Доме литераторов закончилась попойка"   Алексей  Ахматов
Ночная прогулка   Александр  Ерёменко
Пётр   Роман  Рубанов
Вы напрасно перстом указующим...   Татьяна  Жмайло
"Я пишу ниоткуда, потому что живу нигде..."   Майя  Никулина
"Не умея иметь, мы умеем терять..."   Андрей  Власов
Заря   Михаил  Квадратов
Тетрадь из Михайловского   Анатолий  Кобенков
"Такую ночь не выбирают..."   Иван  Жданов
Отрывок из поэмы   Александр  Ерёменко
" – Давайте мириться, – сказала змея..."   Евгений  Чепурных
"На холмах, на барханах и дюнах..."   Светлана  Кекова
Шинель   Михаил  Анищенко
"Пьяная да плаксивая, рвань, срамота..."   Виктория  Измайлова
Сибиряк   Юрий  Зафесов
"Остановка автобуса..."   Светлана  Максимова
Заблудившийся эльф   Виктория  Измайлова
"Бледный ангел цветов полевых..."   Алексей  Ахматов
"Дождя отвесная река..."   Иван  Жданов
"В конце безлюдного квартала, где слишком редки фонари..."   Виктория  Измайлова
Гибель певня   Владислав  Артёмов
Кардиограмма   Геннадий  Кононов
"Налита солнцем до краёв сухая степь…"   Константин  Скворцов
"Я входил в почтовые отделенья..."   Анатолий  Кобенков
РОЯЛЬ

В районе, где силос да куры,
Где лужи грязные кругом,
Огромный жёлтый Дом культуры
Стоял пасхальным пирогом.
Там был рояль. На нём играли
Всю жизнь без правил и без прав.
И только на ночь запирали,
Изрядно за день растерзав.
Когда случалась вакханалья,
Когда устраивался гам,
Рояль
какая-то каналья
С размаху била по зубам.
Он не особенный, не странный,
Как ни верти, как ни смотри:
Всего лишь ящик деревянный
И сталь певучая внутри.
Но было: не приснилось – было:
К роялю девочка одна
Пришла и руки уронила
И прогостила дотемна…
С трудом выдавливая звуки,
Для всех холодный, словно морг,
Он помнит, помнит эти руки –
Их неумелость и восторг,
Их ласку, их неосторожность,
Порыв, испуг и немоту,
И радость ту, и невозможность
Шагнуть за крайнюю черту.
Кружились звуки, как шутихи,
Сочился в форточки апрель,
А счастье было тихим-тихим,
И тихо тикала капель…
Нет, не пройдёт и не отпустит,
Всегда при нём его весна.
Он верен памяти и грусти,
Он полон музыки и сна.

Москва

Игорь  Жданов
1937 – 2005



* * *

Коснётся крылом в одночасье:

– Будь счастлив, душа-человек!

Летит перелётное счастье

И перья роняет на снег.

-

И пёстрые, как папуасы,

Они замерзают в пургу.

Подходят к ним снежные барсы

И нюхают их на снегу.

-

И щурятся ветру вдогонку,

Рычат на своих же щенят.

Понуро отходят в сторонку

И нервно хвостами стучат.

-

А тот, что остался за морем,

Душа-человек, может быть,

Поймал перелётное горе

Да так и остался с ним жить.

Тольятти

Евгений  Чепурных



* * *

Так знай: я призрак во плоти,

я в клеточку тетрадь,

ты можешь сквозь меня пройти,

но берегись застрять.

-

Там много душ ревёт ревмя

и рвётся из огня,

а тоже думали – брехня.

И шли через меня.

-

И знай, что я не душегуб,

но жатва и страда,

страданья перегонный куб –

туда-сюда.

Москва

Денис  Новиков
1967 - 2004



    * * *

Нам легко потеряться, скучая о прошлом,

Пропустить поворот, повернуть не туда,

На углу, на иголках веснушечных крошек,

Поскользнуться – не стоит труда.

Только голос бессонницы птичий заплачет,

Занавеска взлетит, обнажая провал,

Трепетанье любви превращая в задачу,

Переход – в пьедестал.

Только дудка сыграет мотив незнакомый,

Не собравшись, подстроюсь в цепочку мышей,

Только выплюну прошлое слипшимся комом,

Только кровь из ушей.

Ну, а ты? Не смолкают смолистые ноты,

Не ходи никуда, не смотри,

Возвращайся к забвению… Что ты? Ну что ты?

Раз, два, три…

Москва

Ирина  Макарова



    * * *

В траве дремал кузнечик,

он робок был и мал.

Случайный человечек

кузнечика поймал.

-

Он пляшет и хохочет,

наслушавшись вполне,

как плачет и стрекочет

кузнечик в западне.

-

В дому бренчит посуда,

бычок в хлеву мычит.

Пляши, пляши, покуда

кузнечик не молчит!

-

Служи Добру и Свету,

на солнышко гляди!

Иди себе по свету

с кузнечиком в груди!

г.Чита

Виктория  Измайлова



* * *

Вечер тянет тени вдоль села.
Рыжий лес молчит оцепенело.
Птица не запомнит, где летела.
Рыба позабыла, как плыла.

Позабыла ветхая молва,
на погосте судьбы чьи холмятся,
как отмаялись и как томятся
вместе от велика до мала…
 
Но в открытой книге мировой
всё уже записано любовно –
всё, до имени, до буквицы, дословно,
первый, и последний, и любой.
Даже тени сдвиг и всплеск речной.

Москва

Юрий  Лощиц



* * *

Район знакомый в окне дрожит: ни отвернуться, ни насмотреться,

Зайти вот не к кому обогреться – здесь моего ни пня, ни плетня.

По этим улицам бежит моё вырванное сердце,

Я столько лет жила без сердца, но нынче новое у меня.

-

Троллейбус хмуро трусит вперёд, неумолимо проносит мимо,

Но каждый метр голосит и режет, плюётся кровью, трясёт сумой.

А на стекло наползает лёд и на кварталы – шалюшка дыма,

И воздух тёмен и густ, как прежде, перед закатом, перед зимой.

-

Безумный сон, смертный бред, привет! Поклон всему, что в тебе зарыто!

Снесли б тебя за грехи и бедность, уж слишком много пожил и знал.

Всё та же аура, тот же цвет, моё расколотое корыто!

Всё те же кривда и беспросветность, всё тот же пыточный арсенал.

-

Давнишних вывесок частью нет. Иные дети, хмыри, старухи

Безмолвно тонут в волнах разрухи, но у меня – проездной билет.

Пустеют улицы, меркнет свет, и только выцветшие в разлуке

Родные призраки тянут руки и, спотыкаясь, бредут вослед.

-

Здесь был мой дом много-много лет, я ничего ему не простила,

Но обрывается вопль истошный и рана старая не болит.

Там, где сплясал роковой стилет, я сердце новое прорастила,

Оно ничтожней и осторожней и мне ходить сюда не велит.

-

Оно токует: тик-так, тик-так! – и из трагедий штампует драмы,

Всё перемелет и переварит, даря забвенье и волшебство.

Оно тоскует и плачет так, как будто не было в мире мамы,

Как будто не было в мире Вари, как будто не было ничего.

-

Оно твердит: «Не смотри назад». (Не обернуться б, не разреветься.)

И люди в доме давно другие, им не услышать в своей норе,

Как, оскользаясь в крови, в слезах, моё вырванное сердце,

Давясь любовью и ностальгией, исходит криком на их дворе.

г.Чита

Виктория  Измайлова



* * *

Так ангел с отмороженным крылом

Остался жить и не покинул дом,

Куда принёс Благую весть от Бога.

Стоял декабрь, вернее возлежал,

И холода отточенный кинжал

Следил за пленником и бдительно, и строго.

-

А за окошком трактор вмёрз в сугроб,

Из русских печек глиняных утроб

Тянулись в небо пуповины дыма.

Младенец в люльке безмятежно спал,

А хворый ангел колыбель качал

И пел о том, что жизнь необъяснима,

-

Что жизнь суть тьма, простуда и мороз,

С забытым именем покинутый колхоз,

Подвыпившая к празднику доярка,

Но есть другие, звёздные поля,

Куда душа, отмучась, отболя,

Уйдёт светить и радостно, и ярко…

Екатеринбург

Сергей  Слепухин



     * * *

Сквозь пальто

                        истрёпанные души

светятся лохмотьями тепла,

не боятся лютой зимней стужи,

выжженные временем дотла.

-

Словно пламя выгибает парус,

и плывёт за ветром человек

в ту страну, где поджидает старость,

жгучим пеплом

                         рассыпая снег.

-

О земле таинственной – ни слова,

в бездну опускаются слова…

Как прекрасна песня рулевого,

как близки пустые острова.

Московская область

Владимир  Урусов



ВЕТЕР

-

Один, на рассвете, с тоскою ворон,

Беснуется ветер на сорок сторон.

Играет ладами кромешной тоски

Над долгими льдами кричащей реки.

Ломает суставы промокших лесов,

Сметает заставы уснувших богов,

Беснуется узник над крышей тюрьмы,

Где шариком в лузе качаемся мы.

Срывает одежды, бросает в гробы

Осколки надежды, обрывки судьбы;

Уносит, что было, потёмки и рань,

Вселенское быдло да богову срань.

Он мстит и карает, клянётся в любви,

И лёд отрывает, как тромбы в крови.

-

И вновь, без вопросов, как боль или стон,

Двенадцать матросов идут за Христом.

Самара

Михаил  Анищенко
1950 - 2012



* * *

Когда человек разлетается в клочья,

Кричит и волнуется племя сорочье,

Кричит и волнуется племя воронье:

«Убили, убили опять!»

Волнуются птички: «Да что ж это в мире?

Ведь мы же в Европе – не где-то в Заире!»

И так, описавши кружочка четыре,

Спускаются вниз пировать.

-

И медленно, медленно тянется снизу

Душа, облачённая в смутную ризу,

Душа, не привыкшая к тяжести ветра,

Скрывая смущенье своё.

И машет руками – нет-нет! – не руками.

И смотрит глазами – нет-нет! – не глазами.

И плачет слезами – нет-нет! – не слезами.

И видят слепые её.    

Тольятти

Евгений  Чепурных



Под землёй

-

Звенит подземная пружина –

Иди, смотри.

Снаружи, может, всё зажило,

А изнутри –

Я сам судья, и провожатый

На поезда,

И ожидающий расплаты;

И в час, когда

Летят вагоны в незнакомый

Подземный лес,

Выходят каменные гномы

Наперерез.

Москва

Михаил  Квадратов



НЕДЕТСКИЕ  ИГРЫ

-

На изломе двух тысячелетий

были игры с жизнью нелегки:

оборвались разрывные цепи,

разлетелись к чёрту городки,

дочки разругались с матерями,

в нарушенье правил их коря,

казаки разбойниками стали,

гуси улетели за моря...

Ойкумену игрового зала

кто-то покидает каждый час,

словно сумасшедший вышибала

методично вышибает нас.

И скрипучий голос косоротый

объявляет «три, четыре, пять» – 

а потом по поводу кого-то

очень тихо: «Я иду искать!»

Москва

Андрей  Баранов



 * * *

Возвращайся в мой сад из кирпичных чужих трущоб.

Я тебе расскажу про дождь ночных многоточий,

Объясню, почему у стрекоз по утрам озноб

И кому пчела собирала нектар цветочный.

Я тебе расшифрую стук дятла и свист скворца

И открою секрет, как ткёт паук паутину.

Я тебя заколдую кольцом своего отца,

А потом оживлю, как Бог – ожививший глину.

Я тебя научу различать жизнь и смерть впотьмах,

Я тебя ублажу вином и пшеничным хлебом…

Возвращайся в мой сад, я уже починил гамак,

Где мы будем спать нагишом под июльским небом.

Обнинск

Валерий  Прокошин
1959–2009



      * * *

Высоко-высоко потолок,

Детства вытертый уголок,

Чьи зарубки так много значат.

И целительней, чем мумиё,

Здесь, случается, тихо моё

Привиденьице плачет.

Екатеринбург

Сергей  Слепухин



      * * *

В том краю, где под сводами гулкими

Утешаются всенощными,

Расцветают сады однорукие

И старухи торгуют семечками.

-

Под рекламой безликою

Врёт про всех нас пропавших справочная.

И куда-то бредёт с улыбкою

Моя мамочка.

-

Этот мир мне не вспомнится,

Я надеюсь, и в страшном  видении,

Лишь улыбка паломницы

Прорастёт небывалым растением,

-

Расцветёт перед отроком,

Собирателем трав Пантелеймоном,

Сквозь пропахшие порохом

Облака исцелением.

-

Он приложит к устам

Это детское таинство.

И очнёмся мы там,

Где мы все улыбаемся.


Светлана  Максимова



ВОСПОМИНАНИЕ О ЧЁРНОЙ ДЫРЕ


Дышит воздухом чистым и песни поёт
Мой воспитанный, умный, красивый народ.

 
Подметает дворы, собирает плоды,
Запускает мальков в голубые пруды.
 

Только лебеди тихо плывут по прудам,
Только солнце скользит по тяжёлым плодам.

 
Но с далёкой поры, но с Проклятой горы
Дует ветер сквозь щели из Чёрной дыры.
 

И, дыханьем его потревожен чуть свет,
Просыпается старый и вредный поэт.

 
И опять начинает своё колдовство
Обречённая вредная муза его:
 

«Ни кола ни двора, ни двора ни кола.
Где Россия была, там трава поросла.
Мы возьмём по травинке на память себе,
Мы пройдём по тропинке к чужой городьбе.
Постучимся и крикнем: "Эгей, пособи!".
И чужие собаки сорвутся с цепи…».

 
Мой народ, старика дураком не считай.
У него в холодильнике рыба минтай
И от грусти надёжное средство.
Ну, а ежели мало тебе, погляди,
И авось разглядишь на тщедушной груди
Два значка за культурное шефство.
 

Не смолкает в ушах его шелест знамён.
Запугали, видать, командиры.
Слишком долгую очередь выстоял он
За струною для собственной лиры.

 
И никак старика невозможно винить
Лишь за то, что с эпохой не спелся.
Слишком долго тебе его надо кормить,
Чтобы он, бедолага, наелся.
 

И, любя, сторожить его сон на заре,
Чтобы он, пробудившись порою,
Никогда бы не бегал к Проклятой горе
На свидание с Чёрной дырою.

Тольятти

Евгений  Чепурных



        * * *

Старик у ивовых кустов

Распутывает леску.

Стада теней от облаков

Легко бредут по лесу.

-

Вот вдет в ушко крючка червяк,

И вышивкой по глади

Озёрной занялся рыбак

Одной минуты ради –

-

Когда, подобно кадыку,

Вниз поплавок рванётся,

Вернётся к первому глотку

И снова кувыркнётся.

-

В ведре забьётся окушок,

Не ведая в той пытке,

Что где-то кончился стишок

О рыбаке и рыбке.

Санкт-Петербург

Алексей  Ахматов



    * * *

Пустая телега уже позади,

и сброшена сбруя с тебя, и в груди –

остывшие угли надежды.

Ты вынут из бега, как тень, посреди

пустой лошадиной одежды.

-

Таким ты явился сюда, на простор

степей распростёртых, и, словно в костёр,

был брошен в веление бега.

Таким ты уходишь отсюда с тех пор,

как в ночь укатила телега.

-

А там, за телегой, к себе самому

буланое детство уходит во тьму,

где бродит табун вверх ногами

и плачет кобыла в метельном дыму,

к тебе прикасаясь губами.

-

Небесный табун шелестит, как вода,

с рассветом приблизятся горы, когда

трава в небесах заклубится

и тихо над миром повиснет звезда

со лба молодой кобылицы.

Москва

Иван  Жданов



 * * *

этой ночью воздух обесточен

нечего искать такою ночью

-

заходи – совсем недалеко

там зима в прокуренном трико

-

кашляет – но ей немного лучше

там горит табак её колючий

-

светят фотографии огня

там зима не смотрит на меня

-

мы живые – мы лежим на вате

мы живём в оборванной цитате

-

что кругом другие города

где никто не будет никогда

-

этой ночью воздух обесцвечен

мы не дышим – незачем и нечем

Москва

Михаил  Квадратов



 * * *

Где червь прокладывает кабель

На ощупь в вечной темноте,

Где жизнь ютится в виде капель

И в виде блёклых макраме,

-

Где ровная температура

И влажности высок процент,

Где флора как макулатура,

А фауны почти что нет,

-

Где нижние роятся шрастры,

Своею мистикой маня...

Быть может, в том безмолвном царстве

Найдётся место для меня.

-

Я буду там подземной лодкой,

Не выставляя перископ,

Плыть в толще грунта на восток

За тоненькой перегородкой

Из свежеструганных досок.

Санкт-Петербург

Алексей  Ахматов



* * *

           1

Утром вербы срезать ветку

и потрогать тонкий ствол…

Постелить клеёнку в клетку

на большой дубовый стол,

зачерпнуть святой водицы

в узкий ковшик жестяной.

Видишь – ангелы и птицы

делят трапезу со мной?

Скрипнет старая калитка,

дрогнет воздуха вуаль,

электрическая плитка

изогнёт свою спираль,

а потом огнём нальётся

и начнёт в ночи светить,

будет воду из колодца

в медной кружке кипятить.

-

Затрещит на стенке счётчик,

словно маленький сверчок,

ангел, как усталый лётчик,

плащ повесит на крючок.

И за стол дубовый сядет,

словно он пришёл домой,

и крылом меня погладит,

и заплачет.

Боже мой…

  2

Облетела листьев груда

с веток старых тополей.

Из небесного сосуда

изливается елей

и кропит крестообразно

руки, грудь, чело, уста…

Жизнь болтлива, несуразна,

окаянна, нечиста.

Издавая запах тлена,

листьев гаснущая плоть

тихо плачет, ждёт смиренно,

что простит её Господь.

г. Саратов

Светлана  Кекова



АНГЕЛЫ 

-

Они зовут, но мир не слышит их,

Их голос тих, призыв их еле внятен…

Жизнь промелькнёт, как призрак, что возник

В движении лесных теней и пятен.

-

Взволнуется душа, заговорив,

И долго успокоиться не сможет,

Так ветра августовского порыв

Желтеющую рощу растревожит –

-

И встрепенётся, и вскипит листва,

Заговорив наперебив и сразу…

Я различал их, но едва-едва.

Я видел их, но только краем глаза.

-

Я повторял: «Как осень хороша!» –

И замирал в молчании глубоком,

И вздрагивала чуткая душа,

Незримых струй коснувшись ненароком.

-

И тело застывало на весу,

Пронизано лучами золотыми…

Но кто из вас не вздрагивал в лесу,

Из пустоты своё услышав имя?

-

И озирался я, разинув рот,

Вновь околдован тяжестью земною,

И как, должно быть, улыбался тот,

Кто подшутил, аукнулся со мною.

-

Сыграет ветер жизнь мою с листа,

И сколько листьев встрепенётся в роще,

Но до чего мелодия проста,

Чем глубже в осень, тем она и проще.

-

Подумать только – я на свете был! –

И самому не верится, ей-богу…

Всё ближе, ближе свист незримых крыл,

Перелетает тень через дорогу…

-

О чём, о чём, о чём мы говорим –

Сейчас сюда такой сквозняк прорвётся,

И голос мой, что так неповторим,

И трепет мой – всё в шуме том сольётся.

Москва

Владислав  Артёмов



Хозяйка

-

Сегодня ночью – дьявольский мороз.

Открой, хозяйка, бывшему солдату.

Пусти погреться, я совсем замёрз,

Враги сожгли мою родную хату.

Перекрестившись истинным крестом,

Ты молча мне подвинешь табуретку,

И самовар ты выставишь на стол

На чистую крахмальную салфетку.

И калачи достанешь из печи,

С ухватом длинным управляясь ловко.

Пойдёшь в чулан, забрякают ключи.

Вернёшься со своей заветной поллитровкой.

Я поиграю на твоей гармони.

Рвану твою трёхрядку от души.

– Чего сидишь, как будто на иконе?

А ну, давай, пляши, пляши, пляши…

Когда закружит мои мысли хмель

И «День Победы» я не доиграю,

Тогда уложишь ты меня в постель,

Потом сама тихонько ляжешь с краю.

…А через час я отвернусь к стене.

Пробормочу с ухмылкой виноватой:

– Я не солдат… Зачем ты веришь мне?

Я всё наврал. Цела родная хата.

И в ней есть всё – часы и пылесос.

И в ней вполне достаточно уюта.

Я обманул тебя. Я вовсе не замёрз.

Да тут ходьбы всего на три минуты.

Известна цель визита моего –

Чтоб переспать с соседкою-вдовою.

А ты ответишь: – Это ничего…

И тихо покачаешь головою.

И вот тогда я кой-чего пойму,

И кой о чём серьёзно пожалею.

И я тебя покрепче обниму

И буду греть тебя, пока не отогрею.

Да, я тебя покрепче обниму

И стану сыном, мужем, сватом, братом.

Ведь человеку трудно одному,

Когда враги сожгли родную хату.

-

1983


Александр  Башлачёв
1960 - 1988



ЛЕШИЕ

-

Долго мыкали горькое горе

На делянках, но вот – допекло!

И уехали лешие в город,

Полюбили бетон и стекло,

-

Гладко выбрили сивые лапы

И живут – не чета москвичам!

Но всё так же скрипучие лапти

Продолжают плести по ночам.

-

А когда и протяжно, и жалко

Скрипнут дверцы старинных часов,

Всё им кажется: это русалки

Посылают привет из лесов.

-

А наутро – круги под глазами,

А в цехах – шестерёнок круги...

«Что же, – думают, – выбрали сами.

Да и нет её нынче – тайги!»

-

Жадно ловят газетные сводки,

Но не встретив желанного в них,

Наливаются пивом и водкой

В зачумлённых московских пивных.

-

И толкуют:

– В леса бы...

– Пора бы...

– Эх! с русалочкой, да по росе!..

– Что русалки? Да все они... бабы!

– И кикиморы... бабы! Все...

-

И уходят, и как-то по птичьи

Ковыляют втроём и вдвоём,

Не найдя человечье обличье

И совсем позабыв о своём.

Сыктывкар

Дмитрий  Фролов
1957 - 1995



* * *

Ночь. В Доме литераторов закончилась попойка.

«Аврора» в фас повёрнута, лёд острый, словно кость.

Нева недвижна, как слюна в гортани у покойника,

И яблоком адамовым бугрится чёрный мост.

-

Посмотришь не мигая сквозь мороз на темь крутую,

И если выпил лишнего и мало спал вчера,

Узришь: на Поле Марсовом бесшумно маршируют

Танкисты, гренадёры, ополченцы, юнкера.

-

И так вот друг сквозь друга, как во сне, проходят смотры.

Погоны, эполеты, лычки, блики на стволах.

Беззвучно ходят роты, всё роты, роты, роты,

Им нет конца и края. Всю ночь им несть числа.

-

В саду же Летнем (я смешней не слыхивал названья),

Как пачки маргарина в холодильнике пустом,

Стоят в прямоугольных упаковках изваянья

И прячется за липами во тьме Петровский дом.

-

И высоко плывёт звезда с бездомною отвагой,

От нервного дыхания вибрируя в пару.

А Инженерный замок, словно девочка со шпагой,

Стоит, промёрзнув до костей на ледяном ветру.

Санкт-Петербург

Алексей  Ахматов



НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Мы поедем с тобою на А и на Б
мимо цирка и речки, завёрнутой в медь,
где на Трубной, вернее сказать, на Трубе,
кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Мимо тёмной «России», дизайна, такси,
мимо мрачных «Известий», где воздух речист,
мимо вялотекущей бегущей строки,
как предсказанный некогда ленточный глист.

Разворочена осень торпедами фар,
пограничный музей до рассвета не спит.
Лепестковыми минами взорван асфальт,
и земля до утра под ногами горит.

Мимо Герцена – кр′угом идёт голова.
Мимо Гоголя – встанешь и – некуда сесть.
Мимо чаек лихих на Грановского, 2,
Огарёва, не видно, по-моему, – 6.

Мимо всех декабристов, их не сосчитать,
мимо народовольцев – и вовсе не счесть.
Часто пишется «мост», а читается «месть»,
и летит филология к чёрту с моста.

Мимо Пушкина, мимо… куда нас несёт?
мимо «тайных доктрин», мимо крымских татар,
Белорусский, Казанский, «Славянский базар»…
Вон уже еле слышно сказал комиссар:
«Мы ещё поглядим, кто скорее умрёт…»

На вершинах поэзии, словно сугроб,
наметает метафора пристальный склон.
Интервентская пуля, летящая в лоб,
из затылка выходит, как спутник-шпион!

Мимо Белых Столбов, мимо Красных Ворот.
Мимо дымных столбов, мимо траурных труб.
«Мы ещё поглядим, кто скорее умрёт». –
«А чего там глядеть, если ты уже труп?»

Часто пишется «труп», а читается «труд»,
где один человек разгребает завал,
и вчерашнее солнце в носилках несут
из подвала в подвал…

И вчерашнее солнце в носилках несут.
И сегодняшний бред обнажает клыки.
Только ты в этом тёмном раскладе – не туз.
Рифмы сбились с пути или вспять потекли.

Мимо Трубной и речки, завёрнутой в медь.
Кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.
Вдоль железной резьбы по железной резьбе
мы поедем на А и на Б.

Москва

Александр  Ерёменко



ПЁТР

-

На полпути к городу вляпался он в рассвет.

Одноногий петух подпирает гнилой забор.

И кричит служанка, и клянёт его на чём свет

стоит. Он идёт и не видит её в упор.

-

У него одно на уме: лишь слова Христа:

«Нежели дважды споёт петух и взойдёт рассвет,

отрекутся твои растрескавшиеся уста

от Меня трижды...» Он знает, что выхода нет,

-

он идёт, лежачий камень грызёт стопу,

ибо его сандалии сносились давным-давно.

И кровавый след струйкой прокладывает тропу

к райским кущам, где уже врезался ключ в дверной

-

золочёный замок. И дважды кричит петух,

поднимая блин солнца на тоненьком волоске.

Он считает до трёх, но, доходя до двух,

терзаемый совестью, падает на песке.

с. Стрекалово
Курская обл.

Роман  Рубанов



ВЫ НАПРАСНО ПЕРСТОМ УКАЗУЮЩИМ…

-

Вы напрасно перстом указующим водите

по атласному, в жилках, листу.

Я стираю нули километров из сотен

и вбираю в себя пустоту.

-

Оцарапавши душу минутой прощания,

словно палец о шляпку гвоздя,

на какой-нибудь станции в маленькой чайной

выпью водки полсуток спустя.

-

В городке, отмеченном красною точкою,

как мишень на солдатском плацу:

две тоски, две бессонницы – только ночь и я,

на перроне лицом к лицу.

-

Все «моё» исчезло за давностью времени,

за бессчётным количеством дней.

Я бреду по земле по законам трения,

притяжения душ и теней.

Череповец

Татьяна  Жмайло



* * *

Я пишу ниоткуда, потому что живу нигде,
я забыла твой адрес, но письма ещё доходят,
ни жива, ни мертва, не сгорела в лихой беде,
потерялась, как серый солдатик в ночном походе.
Моя долгая верность выцвела, как платок,
моё юное горе прошло − и уже не жалко,
я прошла за тобой столько ближних и дальних дорог
зимней птицей, жилицей, ночлежницей и постоялкой.
Рядовую, уже никакую мою беду
непростительно было б вместить в наградные списки −
только в общую землю, под небо, ветлу, звезду,
и уже никогда под строгие обелиски.
Прожила − ты скажешь. Не знаю. Прошли года,
провожала, встречала, жалела, была, сказала,
и останусь нигде, ниоткуда, сейчас, всегда
незаметной подробностью станции и вокзала.

Екатеринбург

Майя  Никулина



        * * *

И душа моя выпросит неба кусок,

побираясь в развалинах сна

                          Геннадий Кононов

Не умея иметь, мы умеем терять,

обкорнавши цифирью тире.

Что ж теперь группу крови твоей примерять,

Забываясь в родном словаре

На чужом общаке, где никто не воскрес,

Распознав за незримой стеной

То, что плачем и причетом низких небес

Отдавалось кости теменной,

То, что тайно нашёптывал некто никто

В криминалом чреватой глуши,

Баскервильскими фарами поздних авто

Раздевая потёмки души

И развалины сна?

Финиш танцев навзрыд,

Сумасбродств и вершин на вершок

Не страшит: я и сам прежде времени сыт

И согласен испить посошок

За тебя, за себя, за спасительный кров,

За ответ на увечный вопрос

Станционных смотрителей утлых углов

В листопаде утраченных грёз. 

Великие Луки

Андрей  Власов
1952 - 2008



Заря

-

Когда увидишь корешки

Из намагниченных опилок;

Когда из плюшевых могилок

Встают латунные божки,

Летят к пустому алтарю –

Играть в людей и насекомых;

На полустанках незнакомых

Встречать холодную зарю – 

-

Я возвращаюсь на постой –

Не стойте в точках перегруза;

Моя заплаканная муза

Сегодня снова не со мной;

Опять неузнан и один –

Среда, вторая четверть века,

Все те же рожи, картотека,

Ботинки, уголь, аспирин.

Москва

Михаил  Квадратов



ТЕТРАДЬ ИЗ МИХАЙЛОВСКОГО

-

Мне жить осталось здесь до вторника,

но в шестьдесят восьмом году,

забыв стихи, я стану дворником

работать в пушкинском саду.

Я стану очень честным дворником –

мне будут люди доверять

с крылечка пушкинского домика

снега пушистые сметать…

Мне жить осталось здесь до вторника,

но ровно через месяц тут,

в Михайловском, коллеги-дворники

меня полюбят и поймут:

обзаведясь большими кружками,

когда метель коснётся стен,

мы станем молча пить за Пушкина,

за старый сад, за Анну Керн,

мы будем по утрам выскакивать

в тропинки сада, что пусты,

следы неясные рассматривать

и спорить, глядя на следы,

и будет снег лететь за вороты,

и молча таять на груди,

и будут соглашаться дворники,

что это Пушкин проходил…

Иркутск

Анатолий  Кобенков
1948 – 2006



* * *

Такую ночь не выбирают –

Бог-сирота в неё вступает

и реки жмутся к берегам.

И не осталось в мире света,

и небо меньше силуэта

дождя, прилипшего к ногам. 

-

И этот угол отсыревший,

и шум листвы полуистлевшей

не в темноте, а в нас живут.

Мы только помним, мы не видим,

мы и святого не обидим,

нас только тени здесь поймут. 

-

В нас только прошлое осталось,

ты не со мною целовалась.

Тебе страшней – и ты легка.

Твои слова тебя жалеют.

И не во тьме, во мне белеют

твоё лицо, твоя рука. 

-

Мы умираем понемногу,

мы вышли не на ту дорогу,

не тех от мира ждём вестей.

Сквозь эту ночь в порывах плача

мы, больше ничего не знача,

сойдём в костёр своих костей.

Москва

Иван  Жданов



ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ

Осыпается сложного леса пустая прозрачная схема.
Шелестит по краям и приходит в негодность листва.
Вдоль дороги пустой провисает неслышная лемма
телеграфных прямых, от которых болит голова.

Разрушается воздух. Нарушаются длинные связи
между контуром и неудавшимся смыслом цветка.
И сама под себя наугад заползает река
и потом шелестит, и они совпадают по фазе.

Электрический ветер завязан пустыми узлами,
и на красной земле, если срезать поверхностный слой,
корабельные сосны привинчены снизу болтами
с покосившейся шляпкой и забившейся глиной резьбой.

И как только в окне два ряда отштампованных ёлок
пролетят, я увижу: у речки на правом боку
в непролазной грязи шевелится рабочий посёлок
и кирпичный заводик с малюсенькой дыркой в боку.

Что с того, что я не был там только одиннадцать лет?
За дорогой осенний лесок так же чист и подробен.
В нём осталась дыра на том месте, где Колька Жадобин
у ночного костра мне отлил из свинца пистолет.

Там жена моя вяжет на длинном и скучном диване.
Там невеста моя на пустом табурете сидит.
Там бредёт моя мать то по грудь, то по пояс в тумане,
и в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит.

Я там умер вчера. И до ужаса слышно мне было,
как по твёрдой дороге рабочая лошадь прошла,
и я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,
лошадиная сила вращалась, как бензопила.

Москва

Александр  Ерёменко



     * * *

 – Давайте мириться,    сказала змея

И вытерла слёзы.

Ликует и плачет старушка Земля

И нюхает розы.

И думает: – Вот они, дети мои,

Как любят друг друга!

Согрело их мудрое слово змеи.

Спасибо, змеюга.

-

А ветер поёт, как Орфей и Баян,

Ветвей не ломая.

По жёлтым полотнам плывёт караван,

Той песне внимая.

 – О, мы не погибнем в походе, друзья,

Не надо молиться!

По радио утром сказала змея:

«Давайте мириться».

-

От снежной земли до песчаной земли,

До крайней границы

Весёлые праздники дружно взошли,

Как стебли пшеницы.

Салюты в столице, гармошки в селе!

Ах, друг мой,

Гляди же,

Как ласточки-птицы слетают к земле

Всё ниже и ниже...

Тольятти

Евгений  Чепурных



     * * *

На холмах, на барханах и дюнах

спят слова в карнавальных костюмах,

а над ними свои виражи

совершают стрижи-голодранцы.

Листья кружатся в медленном танце.

Светит солнце сквозь облако лжи.

-

В этом странном пейзаже эпохи

постмодерна

последние крохи

слов

клюют воробьи-старики.

Мёрзнет длинное тело реки.

-

И поэт со своею подругой –

верной стопкой с зелёным вином –

почему-то уснул под Калугой

на летящем коне вороном.

-

Что во сне ты, единственный, видишь

сквозь последнюю лупу слезы?

– Я не знаю. Наверное, Китеж

на стеклянном крыле стрекозы.

г. Саратов

Светлана  Кекова



Шинель

-

Когда по родине метель

Неслась, как сивка-бурка,

Я снял с Башмачкина шинель

В потёмках Петербурга.

Была шинелька хороша,

Как раз – и мне, и внукам.

Но начинала в ней душа

Хождение по мукам.

Я вспоминаю с «ох» и «ух»

Ту страшную обновку.

Я зарубил в ней двух старух

И отнял Кистенёвку.

Шинель вела меня во тьму,

В капканы, в паутину.

Я в ней ходил топить Муму

И мучить Катерину.

Я в ней, на радость воронью,

Лежал в кровище немо,

Но пулей царскую семью

Потом спровадил в небо.

Я в ней любил дрова рубить

И петли вить на шее.

Мне страшно дальше говорить,

Но жить ещё страшнее.

Над прахом вечного огня,

Над скрипом пыльной плахи,

Всё больше веруют в меня

Воры и патриархи!

Никто не знает на земле,

Кого когда раздели,

Что это я сижу в Кремле

В украденной шинели.

Самара

Михаил  Анищенко
1950 - 2012



* * *

Пьяная да плаксивая, рвань, срамота,

вышла старуха сивая за воротá,            

дрогнув ли в пыльной заверти иль притворясь,

вот она пала замертво в самую грязь.

-

Вороны мои синие, алые рты!

Бросьте свои осинники, рвы да бурты!

Воины смольноголовые, старым-стары,

клювы ваши лиловые, когти остры!

-

Речи ваши нелестные тяжче свинца,

перья ваши железные, кремни  сердца!

Братья слепой распутицы, жухлой ботвы!

Кто за неё заступится, если не вы?

-

Голуби мои, княжики ситцевых рощ,

дети, праведники, книжники, кроткая мощь!

Розы ваши садовые зим не корят.

Слёзы ваши медовые в церквах горят.

-

Сердца ваши земляничные  воск да елей,

души ваши пшеничные снега белей!

Летите ж с ветхой звонницы ниже травы!

Кто за неё помолится, если не вы?!

г.Чита

Виктория  Измайлова



СИБИРЯК

-

Через Урал начертанный девиз:

«Родишься богом – сдохнешь выпивохой!»

Здесь гвозди забивали шляпкой вниз,

сутулясь под дамокловой эпохой...

-

Он в первый раз поехал за Урал.

Торгуя по Европе соболями,

он белый свет ничуть не презирал,

но вспоминал осенние Саяны.

-

Туманный Цюрих прошибая лбом,

пел с немчурой швейцарского разлива:

«Тирлим-бом-бом-тирлим-тирлим-бом-бом...»,

не расплескав ни памяти, ни пива.

-

Кого-то спьяну зацепил крылом,

как чёрный ворон оболочку бреда,

и вдруг увидел в облаке пролом,

а в нём увидел он отца и деда.

-

Косую сажень осенив перстом,

он отослал им по баклаге пива,

колбас баварских, хлебцев, но при том

почуял зрак земного объектива.

-

Услышал в спину приглушённый смех:

смеялся чёрт, а с ним смеялась дама.

Приезжий щедро заплатил за всех

и хлопнул дверью возле Амстердама.

-

Отец и дед глядели с высоты.

И дед сказал: «Пивко – слезой невинной.

Для пониманья Вечной Мерзлоты

куда приятней спирт со строганиной».

-

Внук отпечатал по планете след,

мелькнул рубахой в океанской шири.

Отец сказал: «Просторен белый свет,

но не просторней Матушки Сибири».

-

Сын начертал над Брайтоном девиз:

«Пока пусты колымские остроги,

ГУЛАГ открыт для полученья виз!

Мы ждём вас, братья, у Большой дороги!

-

Проштемпелюем ваши паспорта,

забудем ссоры и дела паучьи.

Аля-улю, распявшие Христа!

Вагон-столыпин и законы сучьи!»

-

Дед только крякнул, засучив штаны:

«Етишь-летишь, ты, ягода-малина!

Крепи, внучок, могущество страны,

бери деньгу за вброс адреналина!»

-

Отец добавил: «Но не упусти

момент крутящий звёздного кардана:

давно пора жующих протрясти

протуберанцем геодрибадана!

-

Пора возвысить сладострастный стон

до воли к жизни в обречённом стаде –

вам Фридрих Ницше, вам Исак Ньютон,

башку сотрясший в яблоневом саде.

-

Пора за Мыс, за Каменный Урал,

от пустоты вселенского распада,

вам Кампанелла, вам Джавахарлал,

вам Дон Кихот и вам – Шехерезада!»

-

Отец и дед смотрели с высоты.

Мир пронимало Броуна движенье.

Пророкам подгоняли хомуты.

Тут сын и внук услышал возраженье.

-

Седлал ядро барон Иероним,

при том брюзжал: «Я не желаю в гости.

Мы слитки солнца у себя храним,

но выдираем жопой ваши гвозди»...

-

Христа распявший Сальвадор Дали

дышал, как Этна, пламенем и серой.

А над Сибирью гвозди проросли

таинственной планетной полусферой.

-

И в тот же миг, печалясь горячо,

сошёл герой домой, но не с экрана.

Тогда Сибирь подставила плечо,

спасая мир от Звёздного Тарана.

Москва

Юрий  Зафесов



* * *

Остановка автобуса

На обрыве – на самом краю

То ли детского глобуса,

То ль кружившего душу мою

-

Парка отдыха имени...

Дальше стёрто... И трудно дышать...

Там за ёлками синими

Всходит солнце, наверно, опять.

-

За бумажной черёмухой,

Сотворённой из старых газет,

Парк культуры и отдыха

Происходит раз в тысячу лет.

-

Колесо обозрения

Циферблатом без стрелок и цифр

Ловит это мгновение,

И оно превращается в миф –

-

В золотую провинцию...

И, как будто районный Гомер,

В неваляшку-чернильницу

Окунает перо пионер.

-

По линейке старательно

Он выводит одно:  миру – мир...

Он хотел быть писателем –

Жёлтой прессы вернётся кумир.

-

Циферблатом забвения

Оживёт у него на глазах

Колесо обозрения, –

Сколько стрелок на этих часах!

-

И на каждой привязаны

И орлица, и львица, и вол...

Словно в стороны разные

И Господь Сам Себя перевёл.

-

Без стыда и сомнения

Он оставил, как старенький нимб,

Колесо обозрения.

И застыли навеки под ним

-

И с калекой колясочка,

И с озябшей культёй инвалид.

И последняя ласточка,

Замерзая, на месте летит.


Светлана  Максимова



ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ЭЛЬФ

-

В небе тянется тучи сиреневый шлейф,

Рассыпается дождь серебристою пылью.

Тихо плачет в саду заблудившийся эльф,

Изломавший свои разноцветные крылья.

-

Этот каменный город ему незнаком,

Каждый дом для него неприступен и страшен.

Эльф ступает по мокрой земле босиком,

И следы его ног непохожи на ваши. 

-

Окружённый домов беспросветным кольцом,

Молодой-молодой и мучительно древний,

К тополиным стволам прижимаясь лицом,

Умоляет о чём-то немые деревья.

-

И на мир не по-вашему смотрят глаза,

Колдовские чуть-чуть и печальные очень.

Он замерзнёт под окнами, как стрекоза,

Далеко-далеко залетевшая в осень.

г.Чита

Виктория  Измайлова



  * * *

Бледный ангел цветов полевых

Проплывает по лугу ромашки.

Сколько пятен и дыр пулевых

На застиранной белой рубашке.

-

Бедный ангел российских полей,

Словно с ели упавший совёнок,

Заблудился в отчизне моей

И взлететь не хватает силёнок.

-

Не подняться в родимую высь.

Он один, сиротинка, на свете,

Как о Господе робкая мысль

Комбайнёра на дискотеке.

Санкт-Петербург

Алексей  Ахматов



* * *

Дождя отвесная река

без берегов в пределах взгляда,

впадая в шелест листопада,

текла в изгибах ветерка.

-

Она текла издалека

и останавливалась где-то.

И, как в мелодию кларнета,

в объём вступали облака.

-

Я не видал подобных рек.

Все эти заводи, стремнины

мне говорили: без причины

в ней где-то тонет человек.

-

И лужи, полные водой,

тянулись вверх, когда казалось,

что никому не удавалось

склоняться, плача, над собой.

Москва

Иван  Жданов



* * *

В конце безлюдного квартала, где слишком редки фонари,

Я не прохожий запоздалый, я жёлтый лис Экзюпери.

От прочих поздних пешеходов, от их теней неотличим,

Я самый дикий, самый гордый. Меня никто не приручил.

-

Там, за стеклом, – накрытый ужин, глава семьи глядит орлом.

О, никогда я не был нужен тем, кто собрался за столом!

Я был для них одним из сотен, из сотен тысяч чуждых лиц,

Был неприметен, был немоден, негоден, как осенний лист.

-

Эй вы, творцы банальной были! Слепцы! Скупцы! Держу пари:

Вы всё давным-давно забыли, о чём писал Экзюпери!

Главу о Лисе перечтите, хотя бы чуть вникая в суть,

И приручите, приручите! Ну, приручите кто-нибудь!

-

Я сердце к вашему приходу всю жизнь готовил наперёд,

Уж я прощу вам хлеб и воду, и скудость чувств, и пальцев лёд,

И роль в бездарной оперетте, и расставанье навсегда.

Я буду сам за всё в ответе, не беспокойтесь, господа!

г.Чита

Виктория  Измайлова



ГИБЕЛЬ ПЕВНЯ

-

Мой кум-инспектор чуть «под мухой»,

Хоть врач корил его: «Не пей!» –

Ко мне приехал со старухой,

Сухой и крепкой, как репей.

-

«Ах, очень рад, входите, гости,

И как от веку повелось,

Сюда вот, в угол, ставьте трости,

А шляпы вешайте на гвоздь…»

-

Страшна старуха вековая,

Как дата жизни роковая,

Но тихо, с прялкою в руке,

Как бы фигура восковая,

Она уселась в уголке.

-

И я подумал: бляха-муха,

Какая странная старуха!..

-

А кум меж тем, тая ухмылку,

Сгорбатив плечи, как медведь,

Из сумки вытащил бутылку,

Уже початую на треть.

И, затянувшись крепким дымом,

Качнув охапкой бороды,

Сказал: «Неси, браток, еды нам,

Жить надоело без еды!»

-

Я беден, но отнюдь не жаден,

Какая, думаю, еда,

Ах, куманёк, будь ты неладен,

Локтей не вырастишь без ссадин,

Не сносишь рожи без стыда...

-

Подумав, я ему ответил:

«Во всём хозяйстве, государь,

Нет ни шиша, один лишь – Петел

(Как выражались предки встарь),

По-современному ж – Петух,

В селе известнейшая птица,

Из бессловесных – лучший друг

Для бобыля... Да что хвалиться,

Лишь небо сумраком нальётся

И мир стемнеет, как нора,

Когда все лягут, где придётся,

Тогда Петух на волю рвётся –

Чтоб выгнать нечисть со двора!

Как можем мы убить его,

Когда он так певуч и нежен?..»

-

Но кум ответил: «Ничего,

Возьмём за крылья и – зарежем».

-

И вслед за этими словами

Раздался треск в оконной раме,

И засмеялся кто-то глухо,

И за окном качнулась мгла,

И побледневшая старуха

Метнулась к печке из угла.

-

И я подумал: бляха-муха,

Какая шустрая старуха!..

-

Я с топором рванулся в сени,

А ну, посмотрим – кто кого!..

Под потолком шептались тени,

И всё, и больше ничего...

-

За лесом голос плакал тонко,

Визжало что-то на реке,

Как будто воры поросёнка

Несли в украденном мешке.

Я шёл, на кума огрызаясь,

Шумел вдали суровый лес,

И, потревоженный, как заяц

Пугливый призрак в землю лез.

-

Дымилась ночь, как пепелище,

На ферме тихо выли псы,

И в это время на кладбище

Двенадцать пробили часы.

И мы, забыв, как ходят шагом,

Неслись по воздуху, как дым,

Вокруг деревни, над оврагом,

Кум впереди, а я – за ним...

-

И, в даль туманную утоплен,

Мерцал могильщика фонарь,

А из-под ног с внезапным воплем

Рвалась невидимая тварь,

Что в изобилии была там,

Откуда только развелась?..

Угрюмый кум ругался матом,

Кого-то втаптывая в грязь.

-

А я, приземист и горбат,

Шёл, озираючись назад.

-

Остатки храбрости теряя,

Мы очутились у сарая.

Собрав в кулак ошмётки духа,

Мы встали с кумом на углу.

В окне маячила старуха,

Свой нос расплющив по стеклу.

-

И я подумал: бляха-муха,

Какая страшная старуха!..

-

Внезапно кум махнул рукою,

Как бы хватая комара…

Уже светало над рекою,

Ночь уплывала со двора,

И зябкий, резкий ветерок

Настырно лез под свитерок.

-

Бледнели звёзды в небесах,

Хорёк выглядывал из лаза,

А на кладбищенских часах

Ударил колокол три раза...

-

И тут в молчании великом

В хлеву проснулся Петел с криком!

-

Ему в ответ по всей деревне,

Как трактора, взревели певни…

Скрипела дверь, гремел засов,

Рыдал младенец в колыбели,

Металась в роще стая сов,

Дубы столетние скрипели,

Ведро в колодце дребезжало,

А по дороге столбовой

Скакал табун, земля дрожала,

И конюх никнул головой.

-

Неслись по улице собаки,

Оскалив страшные клыки,

Всегда готовые для драки, –

Худы, свирепы и легки…

Навстречу шло коровье стадо,

Звенела песня комара,

Шли мужики, куда им надо,

Спала на печках детвора…

-

А мы, забыв на время совесть,

Стояли, к делу приготовясь.

-

Вот кум, не вымолвив ни слова,

Нож из кармана бокового

Движеньем егерским извлёк

И поглядел куда-то вбок…

А я, всем телом обмирая,

Поспешно трубку докурил,

Смахнул слезу и дверь сарая

Ногой предательской открыл.

-

Не видно было нам ни зги,

Но только стены задрожали

И чьи-то тяжкие шаги

Из мглы кромешной зазвучали.

Раздался шпор ужасный звон,

И, в цепи ржавые замотан,

Петух из хлева вышел вон,

И прошептал я куму: «Вот он!»

-

Тут кум присвистнул: «Ну и ну!» –

К забору мелко отступая.

Четыре метра в вышину,

И это – гребня не считая,

На лапах, грубых, как столбы,

Окутан клёкотом и паром,

Поднявши перья на дыбы,

Пылая пламенем и жаром,

К мольбам пощады нем и глух,

На нас, осклабясь, шёл Петух.

-

Двенадцать тонн живого веса,

Моих усилий зрелый плод,

Дитя науки и прогресса,

Его растил я целый год.

И вот, взлохмаченный от злости,

Страшон, как тёмный лес в грозу,

Петух обрушился на гостя,

Как дуб столетний на лозу.

-

И, перепуган, и угрюм,

В глуби двора метался кум.

И, вздыбив перьев целый спектр,

Глухим вулканом воркоча,

Петух взлетел... Кричал инспектор...

А я ружьё срывал с плеча.

-

И мы, от страха раскорячась,

Как неразлучные друзья,

Метались, друг за друга прячась,

И отбивались из ружья.

-

Клубилась гарь пороховая,

Звенели гильзы в лопухах,

Цвело пространство у сарая

В каких-то пёстрых петухах.

И только лишь десятый выстрел

Финал трагический убыстрил,

И, как подбитый цеппелин,

С высот, едва доступных зренью,

На землю рухнул исполин,

Давая волю оперенью.

-

В углу двора на груде щебня,

Среди разбитых кирпичей,

Лежал, поднять не в силах гребня,

Как будто некий книгочей,

Щекой уткнувшийся в страницу,

Лежал Петух, козы покорней,

И громоздились вдоль стены

Две лапы, чёрные, как корни

Грозой поверженной сосны.

-

И я, качаясь и вздыхая,

Ружьё на землю опустив,

Стоял, как нежить, у сарая,

Лицом повинным загрустив.

Передо мной, большой и сытый,

Хвостом рассыпанным светя,

Лежал в пыли Петух убитый,

Как беззащитное дитя.

-

И я побрёл хромой походкой,

Забросив за спину ружьё.

-

А кум уже сидел за водкой

И всё дивился: «Ё-моё!»

Икал он, бледный от испуга,

Он водки выпил, я – чайку...

И мы глядели друг на друга,

Не понимая, кто чей кум...

-

А за стеной, на кухне где-то,

Средь дыма, зрением плоха,

Старуха жарила котлеты

И потрошила потроха.

-

И я подумал: бляха-муха,

Какая прыткая старуха!..

-

И тихой грустью обуян,

Совсем как ты теперь, читатель,

Сидел я голоден и пьян,

С клеймом пожизненным: «Предатель!»

Сидел и слушал я угрюмо

Слова докучливого кума…

-

А из подполья, как из трюма,

Толпясь, толкаясь и калечась,

В избушку с визгом лезла – нечисть...

Крестясь, я бросил взгляд косой –

Кралась из кухни смерть с косой…

-

И я подумал: бляха-муха,

Так вот какая ты старуха!..

-

Не видел я, что вся деревня

Уже столпилась у плетня,

Постановив на гибель Певня

Ответить – гибелью меня.

Москва

Владислав  Артёмов



КАРДИОГРАММА 

Мы работаем, зло не считая за труд,
и от пота сияет чело.
Стрелки наших часов безнадёжно врут.
Сердце встало… Опять пошло… 

В полумраке, средь сумерек и воды,
под луною блестит стекло.
Здесь цветок отрицает свои плоды.
Сердце встало… Опять пошло… 

Мы лишь тихие гости из мёртвых царств.
Нам в кромешной ночи светло.
Спирт - ты знаешь - основа любых лекарств.
Снова встало… Опять пошло… 

Псков

Геннадий  Кононов
1959 − 2004



* * *

Налита
Солнцем до краёв
Сухая степь…
Глазам не веря,
Смотрю
На битву муравьёв
Недоумённым Гулливером.
Тупые лбы
К земле пригнув,
Ряды сходились тихо-тихо.
И саблями
Сплетались вдруг
Усы, воздёрнутые лихо.
Построят
Тощие редут, –
Но толстые
Ударят с края…
Живые
Мёртвых волокут,
Живых 
Убитыми тараня.
И самолётом саранча
Взлетает с пепельной дороги.
Ещё шагают сгоряча
Уже оторванные ноги.
Постичь пытаюсь вещий толк
Жестокой схватки предо мною,
Но с мысли
Проходящий полк
Сбивает 
Песней строевою.

Москва

Константин  Скворцов



    * * *

Я входил в почтовые отделенья,
припадал к окошкам, из рук девиц
получая послания от деревьев
и сырые рукописи от птиц.

Я читал их в креслах ночных гостиниц,
на вокзальных лавочках − день за днём
я грустил, читая: «мы загрустили» −
и смеялся, вычитывая: «поём».

Отвечая, я как бы стирал границы
между жизнью небесною и земной
и к концу ответа был вроде птицы
или вроде деревьев шумел листвой.

И когда меня выводили из сквера,
из вокзала в милицию волокли,
я следил за тем, чтоб с милиционера
осыпались листья и воробьи...

Иркутск

Анатолий  Кобенков
1948 – 2006