Русская поэзия | Евгений Чепурных

Евгений Чепурных

 
 
ЧЕПУРНЫХ Евгений Петрович родился в 1954 году в городе Чапаевск Куйбышевской (ныне Самарской) области. Работал слесарем, грузчиком, составителем поездов, литсотрудником в многотиражной газете. Учился в Куйбышевском государственном университете, в Литературном институте имени А.М. Горького. Автор поэтических книг: «Письма» (1980), «Свет из окна» (1982), «След на траве» (1986), «На расстоянии руки» (1988), «Картонное копьё» (1992), «Маятник» (2003), «Новые стихи» (2006), «Перелётное счастье» (2009). Лауреат премии имени Ивана Дмитриева. Живёт в Самаре.
 

  "...А в этом городе так много..."
"– Что на Руси? Не таи!"
"Снег выпадет..."
"...Наступят годы зрелые..."
"В могиле неизвестного поэта..."
Башня
Новый год 2001
"И кружилась птичка Божья..."
" – Давайте мириться, – сказала змея..."
"Грусть, конечно, не искусство"
"Когда человек разлетается в клочья..."
"В саду сиреневый дымок..."
Старик
"Ну вот и дожди подоспели большие..."
"Ужель без любимых людей..."
"Пока есть звёзды и цыгане..."
"Кудрявое резвое чудо..."
"Ночь. Прогулки по полю"
Бродяга
Кавказский пир 96
Аборт
"Твои рассыпанные зёрнышки..."
Свечи
"Пока меж нами длилась драма..."
"Коснётся крылом в одночасье..."
"Что, казалось бы, в жизни случится..."
Однажды ночью
"Не ищи меня. Я здесь"
"Путь предстоит тебе долгий..."
"На дворе дождишко редкий..."
Воспоминание о Чёрной дыре
"Не ищи меня. Я здесь"
Мерседес
 

* * *

...А в этом городе так много – 

Автомобилей и собак.

Но нету Бога,

Нету Бога,

И потому здесь мрачно так.

-

Железный блеск Дворца и Рынка.

А посреди пустых дорог –

Рыдает глупая травинка

За всех одна.

Ей нужен Бог.

-

И я её люблю, как чудо,

Дитя моё, всё ничего.

Пошли,

Пошли,

Пошли отсюда.

Они привыкли без Него.





* * *

– Что на Руси? Не таи!

– Господи, вьюга и вьюга.

– Как же там овцы Мои?

– Господи, режут друг друга.

-

Вьюга и ночи, и дни.

След от могилы к могиле.

То ль осерчали они,

То ли с ума посходили.

-

Лютый, садись на коня.

Добрый – в слезах умывайся.

– Что ж они? Верят в Меня?

– Господи!

Не сомневайся.





* * *

Снег выпадет

И не растает.

И не прервётся тишина.

Кто первый след на нём оставит?

Война.

-

Она войдёт, скрипя ремнями:

– Ну что? Пошли?

И снайпер ляжет между пнями.

– Палить?

– Пали.

-

Огнём расколота колонна,

Но остальные – напролом.

В снегу

Застынет цепь ОМОНа

Перед Кремлём.

-

Взлетают в воздух мавзолеи,

И опадают купола.

Вон – по заснеженной аллее –

Война прошла.

-

Война прошла по волнам снега,

Уткнувшись мордой в свой предел.

И взял Господь Россию в небо.

И – пожалел

Своя измученныя овцы...

-

– А кто там ходит в этот час?

– Там только добрые литовцы.

Им хорошо теперь без нас.





     * * *

...Наступят годы зрелые,

Проступят мысли ясные,

Лишь не забыли б белые,

За что их били красные.

-

Красивые и сытые,

В шезлонгах и авто,

Уже однажды битые,

Как будто ни за что...

-

Как это по Конфуцию?

Родную вашу мать,

Мать вашу,

Революцию –

Не надо забывать!





   * * *

В могиле неизвестного поэта,

В которую мы ляжем без имён,

Мерцают рядом свечка и комета,

Сроднившиеся после похорон.

-

Мы не прошли в анналы и в журналы.

Живя в тени, мы не отвергли тень.

Мы ляжем здесь –

Одни провинциалы

Из русских городов и деревень.

-

Смеясь, плутаем вдоль путей-дорожек

И крошим хлеб печали и страстей.

И, как ни странно,

Этих малых крошек

Хватает на прокорм России всей.





БАШНЯ

-

Прямо не жизнь, а балет на карнизе.

Чу́дно и страшно.

В тёплой Италии, в городе Пизе

Падает башня.

Падает башня с мольбой и тоскою

В каменном взоре.

Это же надо – несчастье какое,

Горе, так горе!

Ночью проснусь сиротою казанской

И цепенею:

– Мать её за ногу, как там пизанцы

С башней своею?

Не предлагайте мне

Славы и лести,

Места в круизе.

Только бы башня стояла на месте

В городе Пизе.

Только бы пьяную башню спасли

Божья любовь и участье.

Мне, сыну стонущей Русской земли,

Этого – хватит для счастья.





Новый год 2001

-

Осушив одним махом,

Закусив наугад –

Рядом с мусорным баком

Это полный отпад.

Обнялись бескорыстно

На задворках кафе

Мальчик в форме пятнистой

И старик в галифе.

-

Молча двинули к рынку,

Словно к центру земли.

Так вот дружно, в обнимку,

В новый век и вошли.

-

Словно в яму из ямы,

Где кресты да кресты,

Где ни папы, ни мамы,

Только ночь да менты.

-

В Новый – жирный, как боров.

Жалкий, как недород.

В этот новый, который

Их обоих сожрёт,

Не взгрустнув, не оплакав,

Не узнав никого.

-

Возле мусорных баков,

Вероятней всего.





* * *

И кружилась птичка Божья,

И кидал ей крошки в снег

Незаевшийся прохожий,

Тоже Божий человек.

-

У него очки, как окна,

За которыми тепло.

У него нога промокла

И на сердце тяжело.

-

И, кусая от кусочка,

Птичка думала: Бог весть.

Может, маленькая дочка

У него в деревне есть.

-

И живёт она, как птичка,

И не знает ничего.

Вьётся по ветру косичка

Дочки маленькой его.

-

Потому он птичек кормит

И кидает крошки в снег.

– Плачешь?

– Плачу.

– Помнишь?

– Помню.

– Помни, Божий человек.





     * * *

 – Давайте мириться,    сказала змея

И вытерла слёзы.

Ликует и плачет старушка Земля

И нюхает розы.

И думает: – Вот они, дети мои,

Как любят друг друга!

Согрело их мудрое слово змеи.

Спасибо, змеюга.

-

А ветер поёт, как Орфей и Баян,

Ветвей не ломая.

По жёлтым полотнам плывёт караван,

Той песне внимая.

 – О, мы не погибнем в походе, друзья,

Не надо молиться!

По радио утром сказала змея:

«Давайте мириться».

-

От снежной земли до песчаной земли,

До крайней границы

Весёлые праздники дружно взошли,

Как стебли пшеницы.

Салюты в столице, гармошки в селе!

Ах, друг мой,

Гляди же,

Как ласточки-птицы слетают к земле

Всё ниже и ниже...





* * *

Грусть, конечно, не искусство.

Кто в ней понимает?

Мухам не бывает грустно,

Лошадям – бывает.

-

Лошадям бывает очень,

Даже очень-очень.

Да и мне бывает очень

Тоже, между прочим.

-

Да ещё одной мадаме

С синими глазами

Грустно днями, месяцами

И –

вот-вот –

годами.





* * *

Когда человек разлетается в клочья,

Кричит и волнуется племя сорочье,

Кричит и волнуется племя воронье:

«Убили, убили опять!»

Волнуются птички: «Да что ж это в мире?

Ведь мы же в Европе – не где-то в Заире!»

И так, описавши кружочка четыре,

Спускаются вниз пировать.

-

И медленно, медленно тянется снизу

Душа, облачённая в смутную ризу,

Душа, не привыкшая к тяжести ветра,

Скрывая смущенье своё.

И машет руками – нет-нет! – не руками.

И смотрит глазами – нет-нет! – не глазами.

И плачет слезами – нет-нет! – не слезами.

И видят слепые её.    





     * * *

В саду сиреневый дымок,

В кармане горсть конфет,

А на дворе замок... замок – 

Хозяйки дома нет.

А где она и рядом кто?

И собачонка вслед

Ехидно лает: мол, ну что,

Прошляпил ты, поэт?

Она ушла не за водой

И не с тобой, а с тем.

А мне плевать, я молодой,

Я сам конфеты съем.





Старик

-

А был уже седой…

Совсем уж был седой.

Всё грелся на завалинке с утра.

И был уже плохой,

Совсем уж был плохой,

Давно рукой махнули доктора.

А вот старухи шли,

Которым ближний свет, –

Присядут, покряхтят, заговорят:

Вот к этой едет сын,

А этой писем нет

Из города который год подряд.

Но он умел сказать.

Он так умел сказать…

Мол, потерпи, хозяйка, как-нибудь.

У почты свой секрет,

Ведь почту нужно ждать

Так ты уж… не того… не обессудь.

Покуривал, шутил, по-мягкому, не зло.

И сам-то не жилец (в глазах круги),

Полухолодный сам, откуда брал тепло,

Которого хватало на других?

И умер, как сидел, с махоркой и клюкой.

Замёрз старик. Кого тем удивишь?

Как люди говорят: «Совсем уж был плохой,

А всё тянул, не поддавался, ишь…»

Теперь уже не то. Живём – ни дать ни взять, 

 Всё как-то пусто без него в селе.

А он умел сказать. Он так умел сказать…

Найди теперь такого на земле.





    * * *

Ну вот и дожди подоспели большие,

В полях догорело жнивьё.

У этого дерева ветви чужие,

А сердце моё.

-

А сердце моё.

А листва облетела,

В земле обретая жильё.

Нельзя говорить: «Не моё это дело».

Ведь сердце моё.

-

Утихла над домом грачей перепалка.

И нынче, не знаю с чего,

Не знаю с чего –

Только дерево жалко

Сильней, чем себя самого.

-

Что делать, родные? Окончена жатва.

Дождёмся весёлого дня.

Что делать, родные?

Мне дерева жалко,

А дереву жалко меня.





 * * *

Ужель без любимых людей

Жизнь стёртая, словно пятак?

Ямщик, не гони лошадей!

– Дык я их ишо не запряг.

-

Так, значит, мерещится вновь

Земли и небес на краю.

Ямщик, что такое любовь?

Скажи, а иначе убью.

-

– И счастье, и грех, и беда

Для нас, для приличных людей.

Любовь –

Это, барин, когда

Мне хочется гнать лошадей.





* * *

Пока есть звёзды и цыгане,

Куст земляничный на поляне,

И дождь сквозь щели чердака,

И женщина с лицом синицы,

Которой нужно поклониться

Сквозь мрак и свет издалека.

-

Я существую, хоть и вою,

Я сто́ю дёшево, но сто́ю

И мысленно творю добро.

Не бью пороком по острогам,

Не сыплю злато по дорогам,

И всё же я стою пред Богом,

А не пред членами бюро.

-

Пока есть звёзды и цыгане,

Куст земляничный на поляне,

С травой расту, с дождём лечу.

А коли нечего лукавить,

Неужто бить меня и хаять?

Что, кошка, не умеешь лаять?

– Залаю.

Если захочу.





* * *

Кудрявое резвое чудо,

Смеясь, семенит по лучу.

– Как звать тебя, мальчик?

– Иуда.

– А хочешь малины?

– Хочу.

-

Ешь горстью, и смейся беспечно,

И щёки измажь, и чело.

– А денежку хочешь?

– Конечно.

-

Вот с этого всё и пошло.





* * *

Ночь. Прогулки по полю.

Разговор на крыльце.

Только глупости помню,

Только глупости все.

-

Ночь.

И слышно спросонок,

Что от тайных обид

Вся земля, как волчонок,

В лунный омут скулит.

-

Потихоньку.

Не споря

С тяжкой долей своей.

И не хватит нам горя,

Чтоб скулить вместе с ней.





Бродяга

-

Он не врёт, неумытый кочевник,

На здоровье пеняя свое.

Говорит, собирался в деревню,

Да, видать, не дошёл до неё.

-

Не дойти до небесного града,

Не присесть царским гостем к столу.

Но для каждого русского зада

Место есть на бетонном полу,

-

Где хрустят перебитые кости

В спёртой сырости долгих ночей.

Где мы все – неумытые гости

Для суровых своих сторожей…





КАВКАЗСКИЙ ПИР 96

Эта водка, что «русской» зовут,
Видно, самая горькая в мире.
Прокати нас на танке, Махмуд,
У тебя в гараже их четыре.

Мясо белой овцы на столе
Аппетитною горкою тает.
Всё равно в полупьяном Кремле
Нас никто за людей не считает.

Птица по небу пишет крылом,
Белый день письменами усеян.
Только, чур, не стрелять за столом,
А не то и пожрать не успеем.

Много ты пострелял на веку,
Но и мы повидали немало.
Ты скажи своему кунаку,
Чтоб убрал свою руку с кинжала.

Мы летим на двуглавом орле.
Будто внове. Но это не внове.
Прав писатель: «Россия во мгле».
А заря не бывает без крови.





Аборт

-

Старый аист вернулся пустой.

Замечтавшись о местности отчей.

Уронил он над глушью лесной

Несмышлёный горячий комочек.

Струйка ветра добычу взяла,

Понесла, как соломинку волны.

И небесный кузнец два крыла

Отковал под сверкание молний.

И тогда понесло, понесло

Вдаль с пылящею звёздной артелью,

И осталось далече село,

И избёнка с пустой колыбелью.

Где ты нынче, родное дитя?

Мать твоя у окна постарела.

А, бывало, плясала и пела

Босиком под гармошку дождя.

В неприступно-далёком краю

Пожалей.

И, как жизнь молодую,

Отыщи ей сестрёнку свою.

Положи в колыбельку пустую.





* * *

Твои рассыпанные зёрнышки

Дыханьем чистым сквозь дымы

Всходили вновь на самом донышке

Переполнявшей душу тьмы.

-

Скорбящее за человечество,

О, как ты терпишь каждый день,

Моё Небесное Отечество,

Свою поруганную тень?





Свечи

-

Проходим, каблуками не стуча.

А сельский храм без свечек невозможен.

А в сельском храме

Каждая свеча –

Она чуть-чуть на ангела похожа.

-

Их чистоту не разумеет мозг.

Но сердце зрит и тает понемножку.

И падает

С незримых крыльев воск

В заботливо подставленную плошку.





 * * *

Пока меж нами длилась драма,

Там, за окном, все эти дни

Шёл снег устало и упрямо,

Как будто бы солдат с войны.

-

Снегирь ел крохи из кормушки,

Печной дымок струился ввысь.

Пора, пора, друзья-подружки,

Смотреть серьёзнее на жизнь.

-

И украшать полезным делом

Свой ясный и короткий век.

И землю чувствовать всем телом

Как этот к ней летящий снег.





* * *

Коснётся крылом в одночасье:

– Будь счастлив, душа-человек!

Летит перелётное счастье

И перья роняет на снег.

-

И пёстрые, как папуасы,

Они замерзают в пургу.

Подходят к ним снежные барсы

И нюхают их на снегу.

-

И щурятся ветру вдогонку,

Рычат на своих же щенят.

Понуро отходят в сторонку

И нервно хвостами стучат.

-

А тот, что остался за морем,

Душа-человек, может быть,

Поймал перелётное горе

Да так и остался с ним жить.





     * * *

Что, казалось бы, в жизни случится,

Но вчера из вечерней зари

Вылетали огромные птицы,

Как крылатые фонари.

-

В голубую и душную темень

К моему подлетали окну.

И стояло песочное время,

Упираясь в песчинку одну.

-

Поделились таинственным светом…

И, почуявший с ними родство,

Стал я добрым теперь человеком.

Хоть и прежде-то был ничего.





Однажды ночью

-

Птица плакала над рощицей,

Бабка охала во сне.

Ванька-встанька с хитрой рожицей

Улыбался на окне.

Улыбался тихо, ласково

И косил через бочок

Голубого цвета глазками

Ангелочек-дурачок.

Ночь. И на сырой завалинке

Сторожил добычу кот.

Ночь была такою маленькой,

Вот вздохни – и уплывёт.

Вспомню памятью мгновенною

Свет оконный на кустах.

Было всё обыкновенное

Прочно на своих местах.

Бабка охала и ахала,

Ночь светлела между тем.

Но зачем же птица плакала ?

Птица плакала зачем ?





     * * *

Не ищи меня. Я здесь.

На снегу или в траве.

Я всё время где-то есть,

Словно козырь в рукаве.

Словно семечко в земле,

Словно впадина следа.

Словно капля на крыле

В дождь попавшего дрозда.

Где же ты, душа моя?

Вдалеке иль взаперти?

Ты дотронься: вот он я!

Размышляю: где же ты?

Мой измученный зверёк.

Обгоревшая тетрадь,

Видишь, как я занемог

И устал тебя искать.

С кровью яркой уголёк

Подкосил наверняка.

Я сжигал тебя, как мог,

Но – клянусь – не сжёг пока.

Грязно пальцами листал,

Грузно встав из-за стола.

Хорошо, что не продал,

Хоть, признаюсь, мысль была.

Успокойся и уймись.

Не исчерпан в сердце стыд.

Не казнит Господь за мысль.

Или всё-таки казнит...





  * * *

Путь предстоит тебе долгий

С солнечным светом в груди.

Победоносец Георгий,

Главный твой Змей впереди.

Он себе славы не ищет,

Козырь храня под сукном,

Не разрушает жилище

И не плюётся огнём.

Манит в прекрасные дали,

Рядом с престолом встаёт,

Храбрым вручает медали,

Преданным деньги даёт.

Доброй улыбкой лучится.

Но, непонятно с чего,

Падают замертво птицы,

Слыша шипенье его.

И прогибаются спины,

Как колоски вдоль межи.

Словно бы хвостик змеиный

Вырос у каждой души.

Скромницы и недотроги

Вдруг оказались в грязи.

Ты не жалей их, Георгий,

Только его порази.

Не соблазнись на застолье,

Если, раздвинув народ,

Именно он с хлебом-солью

Выйдет к тебе из ворот.





     * * *


На дворе дождишко редкий
Сыплет прямо на отца.
Он сидит на табуретке,
Чуть пообок от крыльца.

 
Он печален, как собака,
И седой, как Дед Мороз,
Он вот-вот готов заплакать,
Да, видать, стыдится слёз.
 

Рвусь отчаянно и смутно,
Безотчётно, как в бреду.
«Пропусти! – кричу кому-то, –
Дай-ка я к отцу пройду.

 
Видишь, там отец мой рóдный!
Одинок и изнурён.
Может, он сидит голодный,
Может, выпить хочет он».
 

Он пускает кольца дыма
Удивлённо в небосвод.
Ни страны своей родимой,
Ни меня не узнаёт.

 
Пропусти, страна родная,
Не толкай так больно в грудь.
Может, он меня узнает…
Может, вспомнит как-нибудь.





ВОСПОМИНАНИЕ О ЧЁРНОЙ ДЫРЕ


Дышит воздухом чистым и песни поёт
Мой воспитанный, умный, красивый народ.

 
Подметает дворы, собирает плоды,
Запускает мальков в голубые пруды.
 

Только лебеди тихо плывут по прудам,
Только солнце скользит по тяжёлым плодам.

 
Но с далёкой поры, но с Проклятой горы
Дует ветер сквозь щели из Чёрной дыры.
 

И, дыханьем его потревожен чуть свет,
Просыпается старый и вредный поэт.

 
И опять начинает своё колдовство
Обречённая вредная муза его:
 

«Ни кола ни двора, ни двора ни кола.
Где Россия была, там трава поросла.
Мы возьмём по травинке на память себе,
Мы пройдём по тропинке к чужой городьбе.
Постучимся и крикнем: "Эгей, пособи!".
И чужие собаки сорвутся с цепи…».

 
Мой народ, старика дураком не считай.
У него в холодильнике рыба минтай
И от грусти надёжное средство.
Ну, а ежели мало тебе, погляди,
И авось разглядишь на тщедушной груди
Два значка за культурное шефство.
 

Не смолкает в ушах его шелест знамён.
Запугали, видать, командиры.
Слишком долгую очередь выстоял он
За струною для собственной лиры.

 
И никак старика невозможно винить
Лишь за то, что с эпохой не спелся.
Слишком долго тебе его надо кормить,
Чтобы он, бедолага, наелся.
 

И, любя, сторожить его сон на заре,
Чтобы он, пробудившись порою,
Никогда бы не бегал к Проклятой горе
На свидание с Чёрной дырою.





     * * *


Не ищи меня. Я здесь.
На снегу или в траве.
Я всё время где-то есть,
Словно козырь в рукаве.

 
Словно семечко в земле,
Словно впадина следа.
Словно капля на крыле
В дождь попавшего дрозда.
 

Где же ты, душа моя?
Вдалеке иль взаперти?
Ты дотронься: вот он я!
Размышляю: где же ты?

 
Мой измученный зверёк.
Обгоревшая тетрадь,
Видишь, как я занемог
И устал тебя искать.
 

С кровью яркой уголёк
Подкосил наверняка.
Я сжигал тебя, как мог,
Но – клянусь – не сжёг пока.

 
Грязно пальцами листал,
Грузно встав из-за стола.
Хорошо, что не продал,
Хоть, признаюсь, мысль была.
 

Успокойся и уймись.
Не исчерпан в сердце стыд.
Не казнит Господь за мысль.
Или всё-таки казнит?..





МЕРСЕДЕС

Мягких  тапочек тёплая нега
Для измученных ног благодать.
Только  жаль, что нельзя в них по снегу
До счастливой земли добежать.

Потому что в метельные ночи
Засыпает ту землю снежком.
Потому что туда, как ни хочешь,
А придётся идти босиком.

Через гулкие звёздные веси,
Через тень от  Большого  Креста.
А вон тот,
На своём мерседесе,
Вообще не доедет  туда.