Русская поэзия | Ольга Корзова

Ольга Корзова

 
 
 

  "О Тихоне земля смиряет ход..."
"Мы не вмещались за дощатый стол..."
Дождь
Сороковины
У лесной опушки
 

* * *

О Тихоне земля смиряет ход,
задрёмывают травы и овраги,
и птица звонко петь перестаёт,
и слово медлит вызреть на бумаге.
К макушке лета тянется июнь,
но шар затих, бока на солнце грея.
На одуванчик ночи белой дунь,
не то застынет время, как в музее.
Пусть шевельнётся, двинувшись вперёд,
гонясь за улетающим рассветом.
Земля пойдёт – и человек пойдёт
дышать июльским воздухом, согретым
желанной сенокосною порой,
где звон косы на дальних перелогах
сливается с вечернею зарёй
и ставят стог, как будто славят Бога.




* * *

Мы не вмещались за дощатый стол.
Была я младшей, и в семье – девятой.
Отец и мама, бабушка, ребята
и мы с сестрой. А если гость пришёл,
то для меньшой недоставало места:
меня кормили где-то в стороне,
и как-то неуютно было мне,
и грустно оттого, что в доме тесно.
Прошли года,
мы вышли за порог.
Нас жизнь звала от очага родного,
и мы на зов кидались бестолково,
как мчит на свист хозяина щенок.
И часто, в суете своей спеша,
не вспоминали о далёком доме.
Забот иных хватало.
На изломе
черствело время так же, как душа.
И вместе мы собраться не могли,
нас собирали только дни утраты.
Сначала бабушку, потом отца и брата
мы проводили в вечный дом земли.
Мы неустанно рушили ту связь,
что нас, наверно, берегла годами.
Оправдывались мы детьми, делами,
а нить меж нами всё рвалась, рвалась…
Но сила, что гнала нас прочь и прочь
внезапно изменила направленье.
Мы сразу стали старшим поколеньем,
всего лишь за одну – без мамы – ночь.
…Вот в доме снова шумно, людно, тесно.
Все собрались и сели у стола.
И мамино пустующее место
впервые я несмело заняла.




ДОЖДЬ

Илье Будницкому

Лес отшумел и скрылся за спиной.
К реке скользнула вёрткая дорога,
И тут же дождь обрушился шальной,
Не добежать до дома иль до стога,
Чтоб втиснуться под тёплые бока,
Залезть под боковины, иль подпоры.
Но стога нет: дорога и река. – 
Пусть будет дождь,
безудержный и спорый!
Пускай безоговорочную власть
Вершит над всей заждавшейся округой.
О, если б мне внутри его пропасть,
Чтобы лететь над полем и над лугом,
Чтоб прыгать пузырьками по реке,
Насытиться и шелестом, и звоном,
Чтоб быть в ромашке, в мяте, в васильке,
В травинке каждой, в веточке зелёной,
Чтоб сыпаться, струиться, лепетать,
Шуршать в листве, катиться по навесам,
И капелькой последней отстучать,
И радугой раскинуться над лесом…




СОРОКОВИНЫ
 
– Сестре сегодня день сороковой.
Ты приходи с работы чуть поране.
Звала и Валю с Тоней. Хоть помянем.
Ведь сорок дней уж нет её живой…
Я трубку положила. Дел полно,
Но день такой, никак не отказаться.
Иду лишь на минуту – показаться.
Все за столом, и налито вино.
Сама хозяйка, две соседки, я,
Горбун-племянник, вот и всё застолье.
Кому прийти? Белеет чисто поле,
И реками отрезана земля.
За почтою, за хлебом, на укол,
И надо бы – да нынче не по силам.
О том хозяйка долго говорила,
А за окном снежок всё шёл и шёл.
Согласно ей кивая, называть
Мы принялись бесчисленные беды:
Полмесяца автобусы не едут,
И на Онеге мост снесло опять.
Случись вот что, хоть ляг да помирай.
Господь хранит, а долго ли до часа?..
Вздохнув, твержу своё, что по два класса
Теперь мы учим…
Вымирает край.
Лес вырубят – и вовсе не житьё…
Тут вспоминаем власти добрым словом,
Затем молчим, задумавшись. Сурово
Гремит посудой, наливая чай,
Хозяйка, и, вернувшись вдруг к застолью,
Так просто, как про будние дела,
Без сожаленья и напрасной боли,
Вдруг говорит: «Я стопок припасла.
А деньги тут. Хвораю в этом годе,
Почти восьмой десяток дожила.
Так чтобы знать: бельё лежит в комоде.
Ведь вам придётся хоронить меня.
Кому ещё? Вам вроде не чужая,
А наперёд не угадаешь дня».
И мы, ни словом ей не возражая,
Сидим, молчим, как ближняя родня…




У ЛЕСНОЙ ОПУШКИ

Кроме леса, куда ещё деться?
Дядька Леший, готовь мне приют, 
обнимусь там с берёзой, как в детстве,
и услышу, что листья поют.

Я не стану досадной помехой,
мне по нраву найдутся дела –
грибников выпроваживать эхом
да смотреть, чтобы верба цвела.

А когда лёгкий клин журавлиный
соберётся в чужие края,
я усну, как вьюнок и малина,
и весёлая песня ручья.

И пускай по весне долгожданной
не сумею пробиться сквозь твердь,
я была и листвой, и поляной,
и ручьём, отрицающим смерть.