Русская поэзия | Дмитрий Мельников

Дмитрий Мельников

 
 
МЕЛЬНИКОВ Дмитрий Петрович родился в 1967 г. в Ташкенте. В 1985 поступил в Ташкентский медицинский институт. В 1989 г. поступил на филфак Ташкентского государственного университета. После окончания, в 1994 г., переселился в Москву. Автор двух книг стихотворений: «Иди со мной» (2001) и «Родная речь» (2006). Публиковался в журнале «Знамя», «Литературной газете» и других изданиях.Работал литературным редактором, верстальщиком, художником-дизайнером.
Живёт в Москве.
 

  "К горячей ладони ладонь приложу..."
"Мне приснился тихий Дон..."
"Уехал Иван на восток с войны..."
"Чтобы ты не спилась, не сошла с ума, не упала замертво в грязь..."
"Ночью во сне отступает город..."
"Но дело в том, но дело в том..."
"Лучше – вместо некролога..."
"От ночного боя – до общего места..."
 

* * *

К горячей ладони ладонь приложу,
ты знаешь, я всё-таки это скажу,
касаемо жизни и смерти,
о том, что в закрытом конверте
идёт с непроставленной датой письмо,
о том, что, конечно, всё кончится, но
останутся примулы эти,
и будет ромашку и сизый осот
над местом, где мёртвый мой голос живёт,
качать ветерок на рассвете.

Ты помнишь ту церковь с Матроной в стене?
Лебяжьим крылом на заросшем холме
она над полями парила.
Ты помнишь, что ты говорила?
О том, что в тумане не видно креста,
о том, что от стенки идёт теплота,
о том, что нас точно услышит
вот эта, которая дышит,
уставшая женщина с кротким лицом,
одетая в бедную ризу.

И вечный покой окружал нас кольцом,
и голубь ходил по карнизу.




* * *

Мне приснился тихий Дон,
синий Дон небесный,
то, что раньше было дном,
оказалось бездной.

Снилось мне, что в том нигде
между облаками
ходят кони по воде
вместе с казаками.

Тем, кто был убит огнём,
кто бедою чёрной,
там теперь последний дом,
чистый и просторный.

Там теперь всегда вдвоём
Гришка и Аксинья,
и несёт их души Дон
синий, синий, синий.




* * *

Уехал Иван на восток с войны,
домой, как живой, пришёл,
но выстужен дом и нету жены
и снегом покрыт пол.

На стол сосновый убитый лёг,
как будто в сосновый гроб,
вот ступит милая на порог,
и с криком на грудь падёт.

И тихо взошла над Иваном луна,
и медленно, словно дым,
к нему по лучу спустилась жена
и рядом легла с ним.




* * *

Чтобы ты не спилась, не сошла с ума, не упала замертво в грязь 
надо было стать каменным, как стена, и тогда, ко мне прислонясь, 
ты могла бы жить, и я стал стеной, и стою, всем бурям назло 
и ты знаешь, что самой лютой зимой от меня исходит тепло. 

Чтобы ты могла ходить в магазин, покупать себе чай, гранат, 
выбирать себе йогурт и апельсин, я к тебе не пускаю ад, 
там, за мной, череда одиноких дней, водка, смерть и мерси боку, 
я открыл клубничный, милая, пей по маленькому глотку. 

Кто-то смотрит на воду, а кто на огонь, только я на тебя смотрю, 
и могу так смотреть до конца времён, просто руку держать твою, 
потому что любовь – это божество, и оно управляет мной, 
и не имеет значения ничего, кроме тебя одной.




* * *

Ночью во сне отступает город,
гаснет электрический свет,
в комнату врываются призраки с фронта,
партизан берёт за грудки майора:
– Когда все это кончится? – Никогда, Гонта.
Обратной дороги нет.

Русским ледоколам – белое безмолвие, Гонта,
русским китобоям – самое сердце тьмы,
нам же с тобою выстрел или воронка,
здесь, посреди зимы,
нас умножат на ноль за эти камни в телегах,
наши кости растащит зверьё,
но мы все же приблизим нашу Победу,
пусть и не увидим её.

И Гонта глядит в голубые глаза майора,
скалясь, как серый волк,
и они уходят по коридору
прямо в Бессмертный полк.




* * *

Но дело в том, но дело в том,
что медленно из мрака
вдруг возникает старый дом
и мамина собака.

Но дело в том, что за углом
гремит трамвай последний
и мама за большим столом
сидит на кухне летней,

ломает хлеб и пьёт вино,
и слушает соседа,
и бабочки летят в окно
на жёлтый круг из света,

что всё уже придумал он,
и что не будет смерти,
и светится на нём хитон
из тонкой белой шерсти.

Он говорит, нахмурив лоб,
пытаясь скрыть волненье,
что это он принёс потоп
и светопреставленье,

Потом они сидят, молчат,
глядят на керосинку.
В саду воскресшие стоят
с воскресшими в обнимку,

невесту за руку ведёт
солдат в небесной сини
и новорожденный орёт
в истлевшей домовине.




* * *

Лучше – вместо некролога – 
будут пусть поля, поля,
бесконечная дорога,
просто Родина моя.

Лучше – вместо разных баек – 
где я был, кого любил
подарите мне фонарик
тот, что в детстве я просил.

Жаль, отец тогда был пьяный,
не хватило на мечту, – 
чёрный, маленький, карманный
положите на плиту.




* * *

От ночного боя – до общего места,
где в тумане глючит твоя невеста,
мы друг другу будем верны до гроба,
потому что ты не вернулся, Хобот.

Потому что мы их к утру разбили,
потому что это не ты на гриле,
это просто кокс, прогоревший в домне,
я не помню, Хобот, и ты не помни.

Хорошо на свете зимой и летом,
можно быть поэтом, не быть поэтом,
прочитать больному ребёнку книгу 
или просто разглядывать в небе фигу,

эта фига, Хобот, не мне угодна –
пустота возникает сама, повзводно
и поротно проходит, гремя железом,
пока я с корзинкой хожу по лесу,

и ландшафт возникает, на ад похожий –
потому что я не вернулся тоже,
просто самый живой из почивших в бозе –
над грибочками, Хобот, в нелепой позе...