Русская поэзия | Наталья Лясковская

Наталья Лясковская

 
 
ЛЯСКОВСКАЯ Наталья Викторовна родилась в 1958 году, на Украине, в городе Умань Черкасской области. Работала на заводе, на почте, мастером-позолотчиком на реставрации церквей, художником по стеклу. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Работала в центральных изданиях разной направленности – и рядовым журналистом, и главным редактором. Автор множества поэтических публикаций в центральной и региональной прессе, участник нескольких поэтических антологий, составитель раздела современной поэзии в издании «Русская поэзия. ХХ век» (ОЛМА-пресс). Автор нескольких поэтических книг для взрослых и детей. Переводчик с украинского, болгарского, польского. Обладатель диплома Софийского университета имени Климента Охридски по славистике. В настоящее время – руководитель пресс-службы Международного Союза православных женщин. В последние годы серьёзно занимается публицистикой, автор десятков статей в печатных и интернет-изданиях. Автор книги «Матрона Московская» для серии ЖЗЛ, сценария о Матроне Московской. Живёт в Москве.
 

  Самое простое
Далее - везде!
Все эти люди я
Омич
Русская Рух
Старая песня о войне
 

САМОЕ ПРОСТОЕ

 
Раба Божия рябина,
кривобокая, в рябинах,
к церкви приросла,
на ветру промозглом стоя,
просит самое простое –
света и тепла.
 
Раба Божия Марина
и нарядом из ряднины,
и лицом страшна,
На ветру у церкви стоя,
просит самое простое –
хлеба и вина.
 
Жизнь проходит у рябины.
Жизнь проходит у Марины.
И судить не нам,
чем они угодны Богу,
что дается им так много:
жить у входа в храм.




ДАЛЕЕ – ВЕЗДЕ!

 
(Из цикла «Домой»)
 
Трясясь в гремучей электричке,
скрипя в железной борозде,
проснёшься ночью по привычке
от крика: «Станция Кулички!»
и громом: «Далее – везде!»
 
Вскричать – куда же делись люди?
Вскочить – а ног не оторвать.
А грудь уж горний воздух студит…
Вот так нам Бог, убогим, судит –
лишь умирая, прозревать.
 
Иным путём к иному дому
по первозданной борозде
несясь, постигнешь сквозь истому,
кто ж возвестил тебе, простому:
«Ты будешь
далее –
везде!»




ВСЕ ЭТИ ЛЮДИ Я

а вдруг это не я убита под донецком
в овраге у куста роса на волосах
и кофточка моя и рюкзачок простецкий
и мой нательный крест и стрелки на часах
стоят на пять ноль пять как раз сверкнуло солнце
когда снаряд влетел в отцовскую «газель»
что ж не прикрыли нас герои оборонцы
что ж дали помереть среди родных земель
да вон они лежат вповалку кто как падал
с простреленной главой с распоротым нутром
а с краю я тычком с пригожим парнем рядом
иваном василём георгием петром
и это я добыть семье воды и хлеба
не смогшая опять в халупе ледяной
лишь об одном молю безжалостное Небо
пускай они умрут в единый миг со мной
и это тоже я весь покалечен катом
стою под минный вой на проклятом мосту
а смерть в лицо орёт давай отборным матом
меняй скорее жизнь на лучшую на ту
и старики чей мир опять войной разорван
погибшие в боях отцы и сыновья
и матери в слезах и дочери по моргам
все эти люди я
все эти люди я




ОМИЧ

Другу

Что ж не жилось тебе, Серёжа Свирский,
зачем покинул город свой сибирский?
Рюкзак, аптечка – пластырь да бинты,
нож боевой да камуфляж зелёный,
бумажник с карточкой, где мама возле клёна
стоит и смотрит,
как уходишь ты…

Такой красивый – девичья отрада,
тебе б жениться, молодому, надо,
а ты упёрся, бросил институт…
Вот оглянулся – и перекрестился,
и целый мир под сердцем уместился,
его обычно Родиной зовут.

Ты пролетал во снах, по Божьей воле, –
над степью, взорванной войной, над Диким Полем,
(хранитель-ангел справа за плечом),
над городами в горе и разрухе,
где горько плачут дети да старухи –
родные, хоть рождён ты омичом…

Твой прадед был солдатом, дед – солдатом,
из тех, что победили в сорок пятом,
из тех, на ком земля стоит, мужчин.
И ты солдатский выбрал путь, Серёжа:
теперь кевлар – твоя вторая кожа,
защитник русский – твой военный чин.

Следить, чтоб люди мирным сном заснули,
закрыть собой их от беды и пули
да отразить смертельный взмах секир.
Ты в этот край страдающий приехал
не поиграть в кровавую потеху,
а встать за мир – за Новоросский мир!





РУССКАЯ РУХ

Я помню, я помню, как птица взлетела, и я среди перьев запряталась телом,
и было нам с птицей тепло.
А чуть повернёт она голову влево – давала ей мяса, давала ей хлеба,
слегка опершись на крыло.
А чуть она вправо – я воду живую ей в клюв заливала, свалиться рискуя,
и птица взмывала опять.
Скользя меж созвездий, летели мы к цели, а вслед нам снаряды и стрелы свистели,
да было им нас не достать!
И время летело. Но к тёмному часу закончились силы, иссякли припасы
под метеоритным дождём,
и птица усталая – ниже и ниже, а враг смертоносный – всё ближе и ближе:
погибнем вот-вот, упадём!
Я вижу её воспалённые очи, сверкнувшие слева в предсердии ночи,
нож – словно палач во плоти,
хвать! – шмат от ноги от своей отрезаю и в жерло сухое с размаху бросаю:
ешь, птица, родная, лети.
Вот справа глядит – я от боли аж вою, но кровь направляю горячей струёю
солёной заменой воде…
Мне дух вышибает – взорляем над миром, и солнце сияет священным потиром
в предвечном прекрасном нигде!
Куда мы летим? Ах, не спрашивай, сердце… мне б к птице прижаться, зарыться, согреться,
и только вперёд и вперёд.
Друг друга спасая, мы снова и снова пронзаем пространства, пласты и основы,
лишь ветер за нами орёт…
Но скоро закончится мясо на теле, и кровь иссякает, и дух на пределе,
и снизу – миазмы разрух.
А мы всё стремимся с бессмертием слиться… о жизнь, моя птица, упрямая птица,
не рухни же,
Русская Рух!





СТАРАЯ ПЕСНЯ О ВОЙНЕ

Памяти бабушки моей,
Анастасии Кирилловны Лукьяновой, 
в замужестве Ревенко

«Ой, бедная избушка стояла край села,
а в той худой избушке – там вдовушка жила», – 
так бабушка мне пела, январская метель
за окнами кипела… 
Тверда была постель:
между стеной и печкой настил из горбыля,
под ним – тайник в дощечках, под тайником – земля
тихонечко дышала, пригревшись  до весны
под тёплым одеялом снежнейшей белизны.
А наше-то – отброски, пестрядинка,  лоскут,
их с каждой смены сёстры под кофтой волокут
и складно так сшивают в цветное полотно,
что и во тьме играет да радует оно;
та, что помладше – Валя, родившая меня,
та, что постарше – Надя, крестившая меня.
 «Шли мимо два товарища, просились ночевать:
Пусти, пусти, хозяюшка, хоть ночку переспать!»
И к нам стучались, было, но всем одно в ответ
Кирилловна рубила: мол, в хате места нет,
и уходила плакать, хлестнув скобой, в  чулан...
Дед мой родной Иаков и неродной Степан
с двух карточек взирали, жалеючи её,
на горькие печали, на вдовье житиё...
«Простите меня, люди, я с поля  поздно шла,
я печку не топила, гостей я не ждала…»
Да, помню это поле. 
На тысячи гектар 
кладбище бабьей доли, болото да угар
работы агрегатной меж буряковых гряд,
безжалостный, бесплатный, затрудодневный ад!
Ещё ж своё хозяйство: чтоб прокормить детей,
скачи, Настасья, зайцем, трудись, не ешь, не пей,
паши, от боли  воя, тяни, небога, гуж!
Своих-то только двое, приёмных – девять душ.
Но без разбору масти, Господь свидетель тут –
всех выходила  Настя, все мамою зовут. 
«Не хлопочи, хозяюшка, спасибо за приём,
мы ночку поночуем, а поутру уйдём!»
Поцеловав в затылок, гребла меня тесней
к себе… 
Хоть печь остыла, мне жарко было с ней,
ладони, словно тёрки, шершавы и грубы –
не разглядишь под коркой извилины судьбы.
«А где же муж и дети, где близкие твои?
Ведь тяжко жить на свете без ласки да любви!»
Всё было – да и сплыло… 
Один её любил, 
другого полюбила сама, хоть пил да бил.
Она девчонкой-крохой до нашего села
из Оренбурга пёхом с семьёй своей дошла.
Росточком невелика,  сухая как чехонь,
и не царевна ликом, да словно в ней огонь,
горючей керосину лукьяновская прыть –
как Ревенкову сыну такую не любить?!
Уж он лелеял жинку,  потворствовал  ей так,
парадные ботинки пошил, он был мастак:
на крашеных подборах, старинных крепежах,
 в китайках да узорах – иди, пляши, душа!
«Ой, в сорок первом годе, как началась война,
я мужа проводила, сыночка отдала», –
так выпевала горько, что вьюга, как вдова,
ломилась в ставень створки,
крича печаль-слова…
А дед-то мой Иаков  с войны вернулся всё ж.
С  одним отличным знаком  всадил сапёрный нож
фашист ему под печень молоденький, смеясь. 
Прикрыться было нечем – вдохнул и рухнул в грязь…
«Мне в госпитале тужно», –  и через месяц он,
кривой, худой, недужный,  догнал свой батальон. 
От Бохумилиц глинных на чешском бережку   
до самого Берлина дошёл с дырой в боку!
Ни орденов, ни прочих…  
Я как-то не спала –
и вдруг в архивах ночью медаль его нашла
простую: 
«За отвагу».
 На сайте Подвиг.ру.
И с этой вот бумагой за пазухой помру…
Обычный пехотинец не знал, что он герой. 
Такой вот украинец был дед Иаков мой.
Да хрен бы на всё это! 
Но фриц его убил:
дед прожил только лето – рак печени сгубил.
Хоть  бабушка с развесу  корову продала,
к профессору в Одессу супруга отвезла,
но врач лишь сгорбил спину, в приёмный выйдя зал,
и даже «цеппелины» трофейные  не взял. 
«Они наутро встали, в светёлочку зашли,
подарки доставали,  с поклоном ей несли…»
Ох, нынче с горькой силой кляну себя, кляну –
что ж я не задарила тебя за ту войну,
добром не закидала!  
Прости меня, молю…
И говорила мало, как я тебя люблю.
На память не спросила твой плюшевый жакет,
который ты носила не знамо сколько лет,
из чёрных штор советских, с подкладкой голубой,
он счастьем моим детским пропах насквозь – 
тобой…
«Она на них взглянула и вдруг всё поняла:
родные к ней вернулись, кого давно ждала!»
И я ждала – вот этой ликующей строки:
у нашего порога стояли мужики,
мужья, отцы и братья, деды и сыновья –
как Родина, как мати, всех обнимала я:
 «Так обними же, жёнушка, ты мужа своего, 
прижми к груди ты, матушка, сыночка родного!»
Их невозможным счастьем охваченные, 
мы
дышали тихо, часто
в тепле домашней тьмы...
Мир замирал посконный.
Лишь в тайнике порой
меж банок с самогоном  шумел мышиный рой,
вертелся, грыз орехи,  вершил дела свои...
А глубоко под стрехой шуршали воробьи.