Русская поэзия | Андрей Широглазов

Андрей Широглазов

 
 
ШИРОГЛАЗОВ Андрей Геннадиевич родился в 1966 году в Ангарске. Окончил филологический факультет Иркутского государственного университета. Работал корреспондентом в газете, в настоящее время редактор газеты «Вестник ФМК». Автор более 300 песен на свои стихи. Организатор фестивалей, слётов и конкурсов авторской песни. Автор поэтических сборников: «На краю эемли» (1993), «Как долго не кончается игра» (1998), «Письмо из города Ч.» (2005). Лауреат многих фестивалей авторской песни. Живёт в Москве.
 

  Николай Гумилёв
Культурная афиша
Осторожно: «москвичи»!
Зима в деревне
Кое-что о русском фашизме
Россия неделима
У переправы
Диалог Чацкого с лакеем
Посвящение предкам
Засадный полк
Памяти Рубцова
Украинскому поэту N.
 

Николай Гумилёв

-

Рота, стройся! Рота, целься!

Эй, конвойный, не зевай!

Убегает вдаль по рельсам

Заблудившийся трамвай.

Ни кондукторов, ни штрафов…

По дороге в никуда

Для изысканных жирафов –

Безбилетная езда…

-

Вечный путь конкистадоров:

Дело сделал и – адью!

Из тюремных коридоров

На Харонову ладью,

Что давным-давно готова

К переправе в лучший мир.

Пропустите Гумилёва!

Он – почётный пассажир…

-

Покорителю Сахары

Машут с берега реки

Куны, гашеки, гайдары

И латышские стрелки…

Комиссар пригладит пейсы,

Даст команду: «Заряжай!»

-

Убегает вдаль по рельсам

Заблудившийся трамвай

Из тюремных коридоров,

Сквозь языческую муть…

Страшен путь конкистадоров –

Вековечный русский путь…





Культурная афиша

-

Как беззубый старик с шашлыка переходит на мюсли,

Как ночная герла на работе меняет фасон,

Так культурная жизнь протекает в проложенном русле:

Цирк, попса, водевиль, КВН и бездарный шансон.

Я не то чтобы сноб, но афиши меня раздражают…

И врубаешься в закономерность потраченных сумм:

Чем быстрее билет на эстрадный концерт дорожает,

Тем быстрей дешевеет и так обесцененный ум…

-

Желчь играет во мне, вызывая привычную горечь,

И досада берёт на беспечных моих земляков:

Если с Поля чудес к нам приехал старик Якубович,

Значит, наш городок превратился в Страну дураков.

Мы готовы платить за «фанеру» накрашенных сучек,

«Голубую» тоску и шабашки столичных актрис.

Нам по фене поют с хрипотцой Огонёк и «Попутчик»,

А приличные люди блатняк вызывают на бис…

-

От «фабричной» звезды до звезды петросяновской ковки

Путь не так уж велик, если мерить его на глазок:

Ни ума, ни таланта, ни вкуса, ни физподготовки –

Только ноги, мордашка и пошлый насквозь юморок.

Так чего ж мы спешим приобщиться к «культурной» программе?

И не спросим того, кто досуг наш низводит до сук:

«Ты серьёзно считаешь всех череповчан дураками?

А не совестно, друг, дураками считать всех вокруг?»

-

Впрочем, что это я? По невспаханной глупости – плугом…

Время опер прошло, и балетов, и книжек, и драм…

Если в городе Ч. подменили культуру досугом,

То чего ещё ждать от афиш и концертных программ?

Так вот мы и живём: с шашлыка переходим на мюсли,

Не насилуем ум, погружаемся медленно в сон…

А культурная жизнь протекает в проложенном русле:

Цирк, попса, водевиль, КВН и бездарный шансон.





Осторожно: «москвичи»!

-

На Руси болеет каждый:

Нос течёт, саднит спина…

Тот томим духовной жаждой,

Тот страдает с бодуна,

У того понос и свинка,

У того – конъюнктивит…

Невесёлая картинка –

Всё всегда у нас болит.

Это внешне – сливки с кровью,

А внутри – труха трухой…

Ты спроси нас: «Как здоровье?»

Мы ответим: «О-хо-хо…».

Но не думай, что поникли

Наши тыквы ниже плеч:

Мы давным-давно привыкли

Чуть чего – пойти прилечь…

Сон – что может быть полезней?

Или водочки чуть-чуть…

Так что мы свои болезни

Совмещаем с отдохнуть.

-

Но беда по нитке с миру:

Птичий грипп сменяет ВИЧ,

И до кучи страшный вирус

Под названием «москвич».

Он приходит как расплата

За беспечные деньки,

И – прости-прощай зарплата,

Мир, покой и шашлыки.

Всё пожрёт упрямый вирус,

А попробуй возрази,

Сунет в нос тебе папирус:

«Все законно. Не бузи!».

Все законно: демократы

Постарались! И у нас

Ни покоя, ни зарплаты –

Лишь тоска да счёт за газ…

А «москвич» с упрямством детским

Лезет дальше и вперёд.

-

И шумит череповецкий

Пивоваренный завод:

«Мы пахали, мы пахали,

Наши пальчики устали,

А в кармане ни шиша:

Третий месяц без гроша!

Подхватили "москвича" –

Все помрём теперича»…

Всех измучили сомненья –

Как лечить такую хрень:

Голодать до посиненья,

Или сразу за кистень?

Все же разинской породы

Пивовары, как не кинь,

А у Стеньки были моды

Чуть чего – кричать: «Сарынь!»

Но законы нынче стали

Посуровше тех деньков…

И рабочим сам Богалий

Выдал десять тюфяков:

«На полу лежать неловко.

С тюфяками половчей.

Может, ваша голодовка

Нас спасет от "москвичей"»…

-

Не спасет! Долой сомненья!

В наши дни московских спор

Прекратить распространенье

Может только прокурор.

Коль иного нет резона,

Коль исчерпаны слова –

Вакцинация закона

Против города Москва!

Чтоб зарплата не страдала

И спалось бы по ночам…

А какая тварь отдала

Наше пиво москвичам?





ЗИМА В ДЕРЕВНЕ

-

Снег скрипит за окном. Мои двери рассохлись от старости

и скрипят в унисон с рыхлым снегом. И этот дуэт

мне напомнил о том, что помимо тоски и усталости

в этой сирой деревне есть почта и сельский совет.

-

Одеваю тулуп и подшитые дедовы валенки,

опускаю конверт в самодельный холщовый карман

и на почту иду, поклонясь сельсоветской завалинке,

где степенные тётки слагают житейский роман

-

о добре и о зле, о гулянках с гармонью и песнями,

о беспутных мужьях, что забыли и совесть и стыд...

И совсем мимоходом о том, что «и нонича пенсии,

знать, не будет – ты глянь-ко: кассирша на нас не глядит».

-

Эх, российская жизнь! Вся-то ты не впритык да ухабами!

Всё-то «мэры» твои, «президенты» и прочая шваль,

оседлав «мерседесы», воюют с усталыми бабами,

добавляя тоску в без того вековую печаль...

-

Я иду по деревне, облаянный шумною сворою

одичавших собак, на которых уже и не злюсь.

Я иду сквозь свою одряхлевшую, битую, хворую

и по-прежнему очень любимую зимнюю Русь.

-

А на почте – обед. Как же я позабыл расписание?

Вот ведь – «с часу до трёх». А ещё без пятнадцати два.

Ну куда тебя деть – моё глупое злое послание,

где убористым почерком – глупые злые слова?

-

А, была-не была! Улетает конверт за околицу,

камень падает с сердца на чистый декабрьский снег.

Надоело молить, выяснять, разбираться и ссориться –

не такой уж я склочный и злой на земле человек...

-

Возвращаюсь домой. Вновь киваю заснеженным тёткам,

вновь рассохшейся дверью привычно на входе скриплю.

И гляжу на огонь в настроении тихом и кротком,

понимая в душе, что я вряд ли тебя разлюблю...





Кое-что о русском фашизме

-

Когда всё в жизни невпопад

И быт уводит от искусства,

Во мне задумчиво бурлят

Патриотические чувства.

Я начинаю ощущать

В себе программные загрузки

И отправляю на печать:

«Я – русский, русский, русский, русский…».

Но принтер скомканной души

Молчит. И монитор эффектно

Меня журит: «ТАК не пиши…

Быть русским не политкорректно!

Твой напускной патриотизм

Непопулярен, глуп и странен.

Патриотизм теперь – фашизм.

Не русский ты, а россиянин.

Ходи по улице, таясь,

Ступай ногой туда, где чисто,

А то на негра брызнет грязь –

Тебя запишут в экстремисты.

Он может пить, бузить, хамить

И с наркоманами якшаться,

Но не тебе о том судить.

И упаси господь – вмешаться!

Ах, ты несдержан и ершист?

Так получай вердикт закона:

Расист и националист!

Встречай скина, родная зона!

Не ерепенься. Будь, как все.

Жуй новостийную полову…

Карикатура в полосе?

И больше нет свободы слова…

Псих в синагогу заскочил –

Ну, положи его в больницу…

Так нет: "Найдём, кто научил!"

И успокоим заграницу».

-

Молчи, проклятый монитор!

Весь мир погряз в идиотизме.

По трём программам разговор

О русском национализме.

Ну да, конечно, это мы

Взрываем рынки и арены,

Литовцев гоним из Литвы

И в рабство продаём чеченов,

Пугаем Грузию войной,

Воруем газ у Украины

И платим за массив лесной

Китайским братьям рупь с полтиной.

Мы притесняем мусульман

На всех азербайджанских рынках

И анашу в Таджикистан

Завозим в чугунках и кринках.

А подустав от суеты

И от участия в разборках,

Свои Поклонные кресты

Сжигаем на Соборных горках.

Мели, Емеля-басурман

(Что не молоть – твоя неделя!),

О ксенофобии славян,

О вечном русском беспределе…

Тебе б работать помелом,

А ты подался в журналисты…

Каким же надо быть треплом,

Чтоб русского назвать фашистом!

А отморозки есть всегда,

В любых краях, в любом народе:

Они взрывают города

И рассуждают о свободе.

А список убиенных душ

Всё возрастает, возрастает…

Ну, где у власти Жора Буш,

Там Шикльгрубер отдыхает…

Так что не надо нам втирать

Об общеевропейской даче…

Умом Россию не понять.

А жопой – не понять тем паче!





РОССИЯ НЕДЕЛИМА

-

Нам нечего делить – Россия неделима,

как море, как река, как небо над рекой.

Как в небе облака, мы проплываем мимо

отеческой земли, влекомые тоской.

-

Тоской по временам святого Серафима,

который завещал холопам и царям

всё время помнить, что Россия неделима,

покуда хоть один в ней остаётся Храм.

-

Нам нечего делить. Мы все отсюда родом.

И пусть нас разнесло по разным берегам –

мы всё равно одним считаемся народом

и молимся одним святыням и богам.

-

И пусть лишили нас Прибалтики и Крыма

и норовят враги нас сбросить со счетов.

Пока Россия в нас – Россия неделима

на Таллинн и Тифлис, на Питер и Ростов.

-

Нам нечего делить не с турком, не с евреем.

Они нам – не указ, и мы им – не указ.

Мы – русские в душе, мы верим, как умеем.

И Господи, прости неверующих в нас.

-

Прости чеченцам злость и нетерпимость Риму.

А мы уж как-нибудь сквозь тернии и тьму

туда, где навсегда Россия неделима,

где нас не разлучить вовеки никому.





У переправы

-

Пала изморозь на травы

в цвет моих седин.

У паромной переправы

я стою один –

инженер, квартиросъёмщик,

депутат и проч...

Перекинь меня, паромщик,

через эту ночь.

Там, за сухонским туманом,

почитай, лет пять

на погосте деревянном

спят отец и мать.

Помню – звали: «Где ты, Вовка?

Прилетишь аль нет?»

Но... загранкомандировка

в город Эрденет.

Но... заботы и проблемы.

Но... сплошные «но».

Не касался этой темы

я давным-давно.

И пока судьба крутила

жизни жернова,

на родительских могилах

выросла трава,

покосились и осели

скромные кресты...

Эй, паромщик, в самом деле,

что же медлишь ты?

Тишина. Лишь что-то шепчет

Сухона-река,

да от холода все крепче

давит грудь тоска.

Пала изморозь на травы.

Сыро и темно.

-

Здесь паромной переправы

нет давным-давно.





ДИАЛОГ ЧАЦКОГО С ЛАКЕЕМ

-

– Карету мне, карету!

– Началось...

Зачем кричать? Карета – у порога.

– Прочь из Москвы!

– Да, барин, ради Бога,

коль вам в столице места не нашлось,

езжайте в Тверь. Из детского протеста.

Но только, барин, думается мне:

вам и в Твери уже не будет места,

и дальше – в Пошехонской стороне...

Куда же вы собрались на ночь глядя

без котелка, накидки, без сапог?

Уже ли ваш любимый старый дядя

в тверских краях не в шутку занемог?

Ах, полноте, вам родственные узы

едва ль знакомы. Книжные тома

вы не привыкли почитать обузой,

и вот вам горе – горе от ума.

Ах, всё-то вы в сомненьях и печали,

в двугривеннике видите алтын.

А вашу Софью тискает Молчалин,

красивый и настырный сукин сын.

-

– Карету мне, карету!

– Подаю!

Помчитесь в Тверь или куда подальше?

От женской лжи?

Великосветской фальши?

Я удивляться вам не устаю...

Ну где же вы видали честных дам?

В каких таких далёких заграницах?

А судьи – что в деревне, что в столицах

привержены к неправедным судам.

Так стоит ли искать по белу свету

для чувств своих укромный уголок?

– Прочь из Москвы!

Карету мне, карету!

– Ах, зря вы не прислушались к совету.

Вот ваши сапоги и котелок...





ПОСВЯЩЕНИЕ ПРЕДКАМ

-

Глядят из глубины веков и из черновиков

на то, как я спешу, грешу и пачкаю тетради,

Макар Попов, Лука Попов и Африкан Попов,

и Широглазовы – Иван, Маркел, Трофим, Геннадий.

Мне 36. Я мастодонт, легенда, корифей,

но мимо станции Зима я проезжаю, плача:

здесь был расстрелян прадед мой – Таюрский Тимофей,

и все регалии мои тут ничего не значат.

-

Изрезан дальний горизонт отрогами Саян,

спешит сибирская Ока в мою ворваться фразу.

А где-то там, в лесном краю, лежит село Уян,

где каждый третий до сих пор, представьте, Широглазов!

Я не был там, я не был там, представьте, никогда.

Представьте, не был никогда, да и уже не буду.

Я разменял свои года без всякого труда

и сдал на склад свои года, как винную посуду.

-

Могилы предков заросли высокою травой,

мне с Вологодчины до них никак не дотянуться.

Не ждёт меня моя родня – я для нее чужой.

Ну, как я мог с роднёю так в пространстве разминуться?

О, боже мой, я за собой не сжёг своих мостов.

Не покидайте же меня, прошу вас, бога ради,

Макар Попов, Лука Попов и Африкан Попов,

и Широглазовы – Иван, Маркел, Трофим, Геннадий!





ЗАСАДНЫЙ ПОЛК

-

Пересыхает времени река:

Века в своём теченье бестолковом

Разбились на протоки. Их уже

И дети – вброд, и турки – на рысях…

Я – командир Засадного полка

На вечном русском Поле Куликовом.

Сижу в кустах на дальнем рубеже

И чувствую, как в горних воздусях

Рождается божественный наезд

На ту свинью, которая не съест…

-

Над засекой кружится дельтоплан,

По волоку летят автомобили

(И рать моя от мысли увядает,

Что их не нужно волоком волочь),

И каждый третий выпитый стакан

Вгоняет в кровь пассивное бессилье,

А утренняя чаша не «вставляет»,

А лишь усугубляет нашу ночь.

А в сумерках славянская душа

Из «гой еси» перетекает в «ша!»…

-

Темно в душе… Отчаянье и страх.

Кириллица утратила апостроф.

И в Киеве адепты чуждой веры

В Софию тащат старого «батька».

Непрядва Стиксом булькает в кустах,

Ругая куликов и алконостов,

Туристов, гусляров и браконьеров.

И ратников Засадного полка.

И лишь монах-верижник из Твери

Задумчиво хрустит картошкой-фри…

-

Засадный полк… Надсадная тщета

Явиться в мир спасительной дружиной,

Пружиной часового механизма

С запястья седовласого Творца…

Но даль пуста. И каждая верста

Недостижимой кажется вершиной

(Не то чтоб выше пика Коммунизма,

Но и не ниже труб Череповца).

-

Сидеть в засаде – невесёлый труд:

То ум вскипит, то ноги затекут…

-

Но это так… Вечерняя тоска

И шастанье в карман за нужным словом…

На самом деле мы готовы с детства

Пройти свои верижные пути…

Я – командир Засадного полка

На вечном русском Поле Куликовом.

И никуда от этого не деться…

И никуда при этом не уйти…

Ведь всё равно какой-нибудь Мамай

Услышать должен наше «Не замай!»…

-

О, мы реализуем давний план!

Славян не заточить на Рюген-остров…

И пусть века в теченье бестолковом

Распнут страну на западном кресте,

И пусть над нами кружит дельтоплан,

Кириллица утратила апостроф,

А шастанье в карман за нужным словом

В конце времён приводит к немоте –

Настанет час, и полк шагнет вперёд:

За Веру, за Россию, за народ…





ПАМЯТИ РУБЦОВА

 
Поэт надевает пальто
и тихо уходит из дома,
где всё абсолютно знакомо
и всё абсолютно не то.
Он чёлку сметает со лба
и сам понимает едва ли –
в какие нелепые дали
ведёт его злая судьба...

Как страшно кричат поезда...
Наверное, это к поминкам.
Поэт разбивает ботинком
осколки январского льда.
Он слишком устал от тоски,
чтоб вытравить эту усталость...
И всё, что поэту осталось –
пинать ледяные куски.

Заполненный рифмами мозг
колотится бешено в темя,
и медленно капает время,
как в блюдечко капает воск.
Дома исчезают во мгле,
хрустит под ногами дорога...
Поэту осталось немного
скитаться по этой земле.




УКРАИНСКОМУ ПОЭТУ N.

Мы по разные стороны всех баррикад,
Мы ночами воюем в «Facebook»е.
Ты вчера положил на военный парад,
Приспустив для наглядности брюки.
Для тебя я подонок, москаль, оккупант…
Но, ты знаешь, как это ни странно,
Всё равно я прощаю тебя за талант
И за то, кем ты был до майдана.

Ты стихи удалил из российской сети,
Не последовав добрым советам,
Чтобы дальше вперёд горделиво идти
Через жизнь украинским поэтом.
Ты уже идеолог, пророк, подписант,
Ты взываешь к бойцам талибана.
Всё равно я прощаю тебя за талант
И за то, кем ты был до майдана.

Мы когда-то гуляли за общим столом,
И общага качалась и пела.
И твой дед (я же помню!) погиб под Орлом
За святое, за общее дело.
Ты же песни писал про российский десант –
Ведь не ради ж бабла и стакана…
Всё равно я прощаю тебя за талант
И за то, кем ты был до майдана.

И, вращаясь в своем «колорадском» кругу,
Я, как прежде, пою по общагам
И представить тебя до сих пор не могу
В сапогах под бандеровским флагом.
Для тебя я подонок, москаль, оккупант…
Но, ты знаешь, как это ни странно,
Всё равно я прощаю тебя за талант
И за то, кем ты был до майдана.